Когда он увидел движение, то не поверил своим глазам. В сотне метров впереди бежала лошадь, волоча за собой переделанную в сани телегу. На грубо сколоченных досках сидел человек. Настоящий живой человек. Мельник выехал на середину дороги и прибавил скорость. Догнав самодельную повозку, он посигналил, и лошадь замедлила шаг.
Наездницей оказалась старуха, по виду разменявшая вторую сотню годков. Завернутая в серую телогрейку бабка улыбалась одними деснами и жмурила без того узкие глаза.
– Здравствуйте! – обрадовался Мельник. – Ну, слава богу, хоть кто-то. Не подскажете, далеко до города? Или до заправки? Тут есть вообще что-нибудь поблизости?
Старуха улыбалась, не понимая ни слова. Ничего связного на казахском Мельник произнести не мог.
– Го-род! – кричал он по слогам, будто так станет понятнее. – За-прав-ка! – Мельник тыкал на «уазик», потом на дорогу, пытаясь хоть как-то изъясниться.
– Актобе, – неожиданно сказала старуха.
– Актобе, точно! Далеко? Вы знаете дорогу?
Старуха как-то хитро улыбнулась и похлопала по карману телогрейки.
– Деньги, что ли? Вам деньги нужны? Мани? – спросил Мельник, понимая, что с тем же успехом мог бы и с лошадью по-английски заговорить. – Не вопрос, минутку!
Он забрался в кабину, переполз на пассажирское сиденье и стал искать сумочку Оли. Они наменяли местной валюты, но все потратить не успели, и теперь от этих тенге проку никакого не было. По крайней мере Оле уж точно. Кабину шатнуло, и Мельник обернулся. Старуха залезала на место водителя.
– Э, бабуля, спокойно, я сам все принесу.
Старуха опять похлопала по карману.
– Говорю же, не надо никуда лезть. У вас тут так принято, что ли?!
Беззубая улыбка обратилась к Мельнику. Старуха запустила руку в карман и выудила оттуда замызганную железяку. Полотно саперной лопатки.
Очень быстро снова стемнело. Пошел снег. Мельник прижался к пассажирской двери, пытаясь нащупать ручку. Старуха, раскрыв рот пошире, стала переваливаться к нему. От ее копыт в кабине оставались смешные круглые следы.
Мария Артемьева. Шатун
Все кончилось, когда пришел огонь. Или началось…
Он был очень рассержен. Ревел и ворчал, выхватывая куски дерева, торопясь, с хрустом пожирал, кроша искрами и пеплом. Жадничал, метался, ревниво охраняя добычу, гнал хлыстами жарких воспаленных языков всякого, кто дерзал приблизиться в попытке вернуть свое.
Ничего не позволил отнять, что попало в лапы.
Его лютое пиршество было недолгим.
Уже только слабые синеватые всполохи догрызали, догладывали по углам останки, а главный зверь уходил, перемахнув обугленную церковную колокольню, в закопченное небо – красный, мохнатый, лихой.
Снег оплавился и облез, земля, будто облитая кипящей смолой, дымилась, и среди мусора и пепла на разоренном пожарище суетились люди, маленькие, злые и черные, как муравьи.
Возле случайно уцелевшего амбара жалась к дощатой стенке девочка лет десяти в цветастом сарафане. Легкая и белобрысая, словно одуванчик на ветру.
– Глашка?! Ты чего там одна? – Это сосед, пробегая мимо с багром и ведром, заметил девчонку.
Глашка моргнула. Губы ее разъехались в стылой полуулыбке.
– Маманька твоя где, Глашка? Бабка Уля?
Девочка сонно перевела взгляд и прошептала:
– Шатун.
Позади раздался мокрый чавкающий звук. Сосед повернулся: в оплывшем ноздреватом снегу за углом амбара лежали голые по локоть женские руки, тонкие, с синими венами. Они запрокинулись ладонями вверх, будто женщина, невидимая их обладательница, безмятежно спала на пуховой перине супружеского ложа.
А потом кто-то рванул те руки, как баба выдирает ногтями волокно из кудели, сбитое узлом, и на задымленном снегу прошваркнул след – белая двойная борозда.
– Не надо, – попросила Глашка, и ее черный, в запекшейся крови рот разошелся и треснул.
Вагоны с лязгом качнулись. Рывками преодолевая инерцию, электричка двинулась вперед. Дождевые капли понеслись по стеклам, чтобы спрыгнуть на ходу.
Брошенная кем-то жестянка из-под пива, громыхая, каталась по тамбуру. Вадим Николаевич выкинул пустую банку в темный стык между вагонами и захлопнул мотающуюся дверь. Алевтина подошла ближе, и он притянул ее к себе за талию.
– Держись!
Теснее прижавшись к его плечу, она вздохнула:
– Не повезло нам.
– Девочка, уныние – грех, слышала такое?
– Могу спорить, в этот раз никого не будет, – глядя в окно, отозвалась Алевтина.
Вадим Николаевич пожал плечами и не ответил.
Электричка набирала ход. За стеклянным окошком пролетали крохотные серые домики, мерцал частокол глухого ельника, и черная птица, взлетев, повисла над лесом, распластав крылья.