Бабочки пролетают все реже. Круг тех, кто их убивает, расширяется, подобно огню на лугу, до леса, который его окружает. Изображая пляску смерти, Анхель по-прежнему выстукивает такт на ладони.
Эме подходит к новой лавке, сработанной датчанином. Два распиленных ствола и толстая доска. На лавке сидит старик, застывшее лицо которого оживляют лишь отсветы танцующего пламени. Шотландский плед придает ему достоинство ветерана армии Его Величества короля Великобритании. Рядом с ним молоденькая, совсем молоденькая, взволнованная, растерянная девушка в сверхмодном английском костюме с чересчур высокими подкладными плечами на длинном жакете. На жакете след споротой желтой звезды. Длинные волосы струятся по плечам.
— Мсье! Мсье! Вы говорите по-французски? Скажите «да»! Скажите «да»!
— Разумеется, говорю, мадемуазель.
— Не уходите! Мне страшно! Мой дедушка болен. А Испания — это далеко?
Он показывает на юг, но с Заброшенной Мельницы юг — это гора, громада, которая ночью становится страшной.
— Вы не здешний, мсье, ведь это правда? Правда?
— Я был учителем в Валансьенне.
— А я из Парижа. Я живу на улице Ламбаль.
Снова возникает песня, сейчас она звучит слабее, это припев припева.
И у них над головой над дорогой в Сен-Жак стоят звезды, огромные и трепещущие, звезды, которые указывают путь.
— Загадайте желание! — говорит она. — Скорее!
Падучая звезда, за ней другая. За ней еще одна. Да это целый фейерверк! Такой, что и желаний не хватит!
— Ах мерзкие твари!
Она срывается с места и бежит, размахивая руками. Да ведь она может разбиться, эта сумасшедшая! Эме окликает ее. Что за идиотка! В ее теле, конечно, бурно выделяется адреналин. А пчелы не любят, когда люди их боятся. А по словам Капатаса, еще меньше любят баб. Особенно городских женщин. Особенно надушенных городских женщин.
Эме догоняет ее. Она дрожит. Позади них неподвижно сидит на лавке старый джентльмен — сидит так, словно он ничего не видел. Охваченная ужасом, она отскакивает в сторону. Настоящая козочка! Он снова ловит ее, она спотыкается и падает. Он падает на нее. Он тяжело дышит. Он чувствует, как в грудь его стучат крошечные кулачки. Что она вообразила, эта дуреха? Она лежит неподвижно и рыдает.
— Я не хочу уходить, плевать мне на желтую звезду! Я хочу вернуться в Париж, в Париж, в Париж! Ваши мерзкие твари всю меня искусали!
Она всхлипывает уже тише. Он видит лишь молочно-белый овал ее детского личика, словно у нее совсем нет волос — они растворились в темноте.
— Ну вот, вам уже лучше. Как вас зовут?
— Раиса. Раиса Левин. Без «а».
Эти путешественники не скрывают своей национальности, несмотря на то что по виду они принадлежат к англосаксонской расе.
— Успокойтесь. Здесь люди живут вместе с пчелами. Это трудолюбивые и, представьте себе, мирные насекомые. В них ничего нет от нигилистической злобы ос.
— Почему вы употребили слово «нигилистической»?
— Да просто так.
Это слово возникает, всплывает на поверхность моря невысказанных мыслей, мыслей, которые ищут слов для самовыражения, путаных мыслей о жизни, о Пюиге, о террористах, о евреях, о войне…
Голос Раисы звучит умиротворенно.
— Это смешно, потому что всего два месяца назад я изучала русских нигилистов. Мы уроженцы Англии. Мой дедушка — сэр Левин. Он крупный экономист. А они меня больше не укусят? Вы уверены?
— Надо и их понять. Сумеречная бабочка «мертвая голова» — это их враг. Они обезумели, вот и все. Садитесь сюда.
Вода журчит среди камышей, которые здесь, на этой высоте, удивительно хрупки. Ласковые воды…
— Опустите руку в воду.
— Ой, какая холодная! У меня не будет нарыва?
— Даже ревматизма и того не будет. Дайте руку.
Это девушка-змея, это саламандра с горящими глазами. Он взял комок земли из-под травы — там, где пролегает зыбкая граница первичных стихий.
— Я сделаю вам пластырь. Не снимайте его как можно дольше. Если он высохнет у вас на руке, все пройдет.