Под крышей из плоских сланцев, сложенных в виде полумесяца, царит таинственная прохлада. Фонарик Пюига выхватывает из темноты круг утрамбованной земли. Нары в форме четверти окружности. Травяная подстилка. В одном углу — остатки костра, над ним — отверстие, края которого вычерчивают глаз циклопа в стеклянном небе. Несколько пустых консервных банок, изъеденных ржавчиной.
Капатас присоединяется к Пюигу. В смешанном свете дня, проникающем снаружи, и электрического фонарика трудно разобрать выражение их лиц, словно высеченных из каменного угля. Но эта неподвижность говорит о том, что они в замешательстве. Фонарь вырывает из темноты голову белого петуха. Гребешок его стал бледно-розовым. Две лапки, отрезанные в суставах и снабженные великолепными шпорами, скрещены. Сухие перья напоминают Эме метелку из перьев, которою Капатас чистит соты в своих ульях. Люди съели петуха и оставили голову и лапки… Но почему Пюиг насторожен и почему Капатас внезапно выпрямляется во весь рост, так что касается головой потолка? Почему внутри жилища воцарилась тишина, — тишина, которая гармонирует с тишиной, царящей на озере? Пюиг берет сигарету и нажимает на зажигалку так же, как в первый вечер своего знакомства с Эме в «Первых тактах». Он делает три затяжки. Дым выходит через дыру в потолке. Тщательно закрутив фитилек, он кладет зажигалку в карман, затем становится на колени, протягивает руку к останкам петуха и застывает в этой позе.
— Не надо, — говорит Капатас. — Разве ты не видел?
— Видел сию секунду. Только наплевать мне на это.
— А мне вот не наплевать.
Пюиг встает.
— Не будем трогать это, — говорит он.
— Спасибо.
Местность представляет собой каменный цирк, этакий котел, в котором рассеянные солнечные лучи поджаривают все живое. В центре этого цирка — ледяное озеро. А на берегу озера — круглая хижина. В хижине против вогнутой стены — угол, где валяются голова петуха, увенчанная гребешком, две лапки, два крыла. Фонарик гаснет. Останки уплывают в полумрак.
— Люди были здесь недавно? — спрашивает Эме, который предпочитает ясность.
— Самое меньшее две недели назад.
Это верно, петух стал похож на мумию.
— Но нас это не касается, — продолжает Пюиг, наморщив лоб.
— Надеюсь, что не касается, — говорит Капатас.
Старик Моше, Раиса и Лагаруст размещаются кто на нарах, кто на подстилке.
— Сколько времени мы здесь пробудем? — спрашивает Лагаруст.
— Придется подождать.
— Чего же ждать-то?
— Условного знака.
Майор снимает амуницию. Раиса довольна, и даже на щеках сэра Левина проступает слабый румянец. Майор чиркает спичкой над очагом, в который он наложил сухой травы.
— Огня не зажигать, — говорит Пюиг.
Майор в нерешительности. Спичка потрескивает, пламя обжигает ему пальцы. Он бросает спичку.
Пюиг следит за обрывистым восточным склоном с весьма подходящим названием: Адская Крутизна. В нескольких часах ходьбы по трудному пути — хижина немцев. Насколько это известно, между ними и хижиной нет постоянного немецкого поста. Немецкий пост находится на равнине, на западе, по направлению к Сайягусу. Пюиг опускает бинокль, потом прячет его в футляр. А жарко становится! Лонги снова чувствует себя неуютно в этом мире, где все ему чуждо, начиная с языка. Каранса — Каранс. Область Каранс…
Эме поглаживает рукой старую каменную тумбу, на которую он уселся. В ушах у него гудит. Недавно, когда он разулся, у него закружилась голова. Теперь ему кажется, что он оглох. Пюиг зажимает свой длинный, похожий на клюв нос большим и указательным пальцами. Нашел время дурака валять, идиот! (Лонги в раздражении произнес про себя эти слова.) Пюиг делает ему знак поступать так же, как он. Горец раздувает ноздри под сжатыми пальцами. Выглядит это уморительно. Эме следует его примеру, хотя и не понимает, в чем дело. Уши прочищаются. Барабанные перепонки уже не болят.
— А я было оглох!
Его голос кажется ему странным.
— Мы на высоте двух тысяч трехсот метров. Надо перекусить. Так-то дело пойдет веселее.
Внезапно сделавшись любезным, Лагаруст открыл большую продолговатую коробку с гусиным паштетом и откупорил запечатанную бутылку вина.