— Они кричали: «Ц-зу, ц-зу». Значит, пора удирать.
Небо синело. Внизу Амели-де-Бен погрузилась в темноту. Ночь поднималась из низин. Стоя рядом с «ситроеном», журналистка и фотограф сбрасывали балахоны. Фотограф снял балахон первым. Он направил объектив на свою товарку в ту минуту, когда она выныривала из своего одеяния. Последовала вспышка.
— Ай! — крикнула женщина. — Укусила! Вот зараза!
— Потрите это место влажной землей, — радостно сказал пасечник.
Рядом стояла кадка. Он стал месить комок земли. Рыжая потерла им бедро, высоко задрав юбку. В этот вергилиевский вечер молочно-белая ляжка была чем-то банально-бесстыдным.
Они вшестером влезли в вездеход. Черный автомобиль покатился, мелькая голубыми стеклами. Ехавшие сзади Эме и Пюиг от нечего делать созерцали дым цвета серы, который валил из выхлопной трубы.
Пасечник расположился у въезда в городок, на старой ферме, на хуторе Пишо, разместив на замощенном дворе свои два грузовика, трактор и два фургона. Эме тотчас узнал их. Была весьма уважительная причина, чтобы не дать обнаружить на Маренде эти два красных фургона, перекрашенных в 1938 году! Теперь они были у Пастыря. Красивый прозрачный красный цвет стал фиолетовым, и можно было с трудом разглядеть лишь следы букв, несколько раз выписанных заново, — букв, составляющих название того цирка, что стоял у моря. Почивший в бозе цирк Сезара Помпона… Человека отрывают от его любви, надежд, жизни, заставляют драться в регулярных частях, почти не видя противника; его куда-то несет, словно соломинку, подхваченную каким-то небывалым потоком, неслыханной силы ураганом, сметающим все на своем пути; его бросают в балтийские пески и стерегут вместе с целым человеческим стадом за две тысячи километров от его дома; он теряет близких, а с ними и всякий интерес к жизни и потом вдруг находит во дворе какой-то фермы грузовик-вездеход «Берлье» и цирковые фургоны! Пропади они пропадом, да и датчанин с ними вместе!
Они вошли в общий зал, углы которого были выложены выщербленными плитами в форме четверти круга. Разбитые плиты были тускло-оранжевого цвета. Они были кое-как замазаны цементом, что свидетельствовало одновременно и об упадке семьи, и об упадке жизненного уровня вообще. Все говорило об этом. Потолок был высокий, его поддерживали тяжелые балки. Римские полусводы были заделаны каменной кладкой. Наверно, это была старинная монастырская или замковая постройка, приспособленная для сельских нужд и давно уже начавшая разваливаться.
Они расселись вокруг тяжелого стола, прибывшего сюда из какой-то столовой. Толстая морщинистая матрона, переваливаясь с боку на бок и жалуясь на жару, принесла стаканы.
— За здоровье пчел! — сказал Капатас; он сидел спиной к большому камину, на хозяйском месте.
Горделивый рыжий пес с висячими ушами — помесь дворняги с охотничьей собакой, с шерстью, жесткой, как конопля, — подошел к нему и лег у его ног. Сморщил влажный нос. Имя Рыжик — вполне подходящее для него — пес не одобрил, и Эме признал его правоту. И все медовуха да медовуха! За то время, что они не виделись, Эме своего мнения не переменил, боги не обладали тонким вкусом!
— Это такая штука, что хочется пить еще и еще, — сказала рыжая. — Ну да ладно. Сегодня вечером надо вернуться в Перпиньян. А мне, хозяин, нужно получить еще кое-какую информацию.
— Пожалуйста, сударыня.
В учтивости бывшего ремесленника, изготовлявшего эспадрильи, чувствовался оттенок презрения.
— Понимаете, это очень важно. Это для Национального пресс-бюро. Мне во что бы то ни стало нужно сделать цветной снимок. Мы работаем в цвете. Несмотря на поражение. Не падать духом!
У нее были красивые, очень блестящие, миндалевидного разреза глаза.
— Вот почему тот, кто ведает у нас снабжением, сообщил нам о ваших успехах и пожелал сопровождать нас. На пчел людям наплевать, но вот мед — это их очень интересует, можете мне поверить! Так, значит, это египтяне вас вдохновили?
Он прищурил один глаз.
— Если хотите. Если хотите. Я только следую их примеру.
Выражение его лица, словно вытканного на гобелене Люрса, изменилось; оно просветлело.
— Я слуга Царицы. Я обязан давать отчет только ей. «Республика пчел», как ее называют, — это воля Матери. Я не говорю — бога. Это не бог, потому что бог этот — женщина!