Они перешептываются, но тут раздается тихий и вместе с тем настойчивый свист. Под прицелом их пистолетов появляется высокого роста мужчина, направляется прямо к Пюигу и, не подавая ему руки, набрасывается на него:
— Здорово придумано! Малый мне все рассказал. Он похитрее вас, да и слух у него потоньше. А ну, убирайтесь отсюда подобру-поздорову.
Видя, что кабатчик разгневан, все окружают Пюига.
— Это что за тип?
— Я Саньяс, кабатчик из Лас Ильяса, — это я сейчас вас побеспокоил. Здесь я у себя, Пюиг. И у меня есть друзья — пора бы тебе знать это. Вы тут нагадите, и самое сволочное, что нагадите в чужом огороде. Командуй у себя в Вельмании, Пюиг!
Один из испанцев, не разобравшись, о чем идет речь, вмешивается:
— Пусть те, кто боясса са своя жизнь, уходьят!
— Олух! Пюиг! Расскажи-ка этому испанчику, скольких мужчин и женщин я переправил с октября сорокового! Туда же о страхе, болван!
Пюиг говорит тихо, сперва по-испански. В лунном свете видно, что один из них выхватывает нож. И складывает его — нож закрывается с недовольным стуком.
— Это правда, Саньяс, ты переправил много народу. Только на девять из десяти, которых ты переправил, нам наплевать.
— Борцы Сопротивления, офицеры, евреи!
— Наплевать!
— Да, — вмешивается один из французов, — со всем этим хреновым гуманизмом покончено, старина. Мы на войне.
«Krieg ist Krieg…» Снова эти слова, вывернутые наизнанку. Саньяс возмущен.
— А разведка, переправа, связь, сброшенное оружие — это что, в счет не идет? Раз так, даю совет: лучше ухлопайте меня на месте, потому что я обо всем об этом передам куда надо. Вы что, хотите, чтобы между нами тоже началась война?
— Успокойся, Саньяс! Сколько раз сбрасывали вам оружие с начала года?
— Раз десять!
— А сколько на нашу долю?
— Не знаю.
— Знаешь! Нисколько!..
Пюиг останавливается, прислушивается. Оба испанца удаляются. Все это, в конце концов, одни слова… Они идут занимать посты, один наверх — в Лас Ильяс, другой вниз — в Сере. Люди военные, они на страже.
Пюиг продолжает:
— А почему мы не получаем оружия от твоих друзей? Потому что для них мы террористы.
— Я из тебя это слово не вытягивал! Ты ведь учитель, Пюиг. И с этими гадами!
— Знаю, знаю. Для тебя Сопротивление — это разведка, связи, подпольная сеть. Игра.
— Хорошенькая игра, в которой людей расстреливают и бросают в ров, замучивают в Перпиньяне или в Германии, как тех товарищей!
— Спасибо.
— Чего — «спасибо»?
— Ты сказал: «товарищей». Так вот, для нас это не так. Сопротивление — это диверсии, разрушение коммуникаций, контрпропаганда. Это война, чего уж тут!
— Вы совсем рехнулись, вам бы только кровь проливать!
— Я ненавижу кровь. Ты просто глуп, Саньяс. Если мы не запугаем немцев, все твое дело полетит к чертовой матери. Надо сделать так, чтобы они больше не осмеливались выходить из лесу!
Слышно дыхание Саньяса.
— Что ж, доля истины в этом есть.
— Мои друзья и я — мы будем решать это демократически.
— Ничего себе демократически — расплачиваться чужими жизнями! Браво! Боши в бешенстве. И наверху сейчас есть люди, которые говорят то же самое, что и ты, только по-немецки. То есть эсэсовцы! Шесть заложников за двух дерьмовых испанцев! Да никогда в жизни!
И Эме вдруг сознает, что он здесь единственный человек, хлебнувший лагерей, человек, на которого наложили отпечаток три года плена и который очутился среди людей, тех, что действуют быстрее, чем говорят, да они и не могут быть иными, если хотят выжить. Между ними целый мир.
Не сказав больше ни слова, Саньяс поднимается по направлению к своей деревне. Пройдя шагов десять, он оборачивается. Луна заливает его лицо фантастическим светом. Четверо мужчин — Пюиг, Люсьен, Фернан, Эме — не двинулись с места. Саньяс идет решительным шагом. Шаги его все еще слышны и тогда, когда его самого уже не видно. Потом раздаются другие шаги — шаги испанца, который был наверху: он возвращается.
— Надо было его ухлопать, — говорит старший испанец.
— Нет, Хоакин. Только не Саньяса.
В будке разговор продолжается.
— Задача вам понятна? (Настоящий школьный учитель!) За: нанести удар. Против: заложники. Немцы считают себя победителями. Они торжествуют. Еще один проход перекрыт. Хлоп! С пяток удачных операций на расстоянии тридцати километров одна от другой, и они прячутся в свою скорлупу. Пабло?
— Да.
— Хоакин?
— Да.
— Разреши? — спрашивает старший француз.
Их освещает лишь искрящееся молочно-голубое сияние, льющееся в зияющее отверстие. Это высокий, тяжеловесный мужчина в годах, говорит он спокойно и тоже с тягучим акцентом, по которому Эме узнает в нем северянина. Из Лилля, само собой. Лилльский северянин. Кроме прозвища, он больше ничего о нем не вспомнит.
— Решения партии тебе известны. Никакого форсирования военных действий маки. А уверен ли ты, что твой план соответствует этому?
— В Монпелье не всё знают. В Париже тоже.
— Я считаю, что Пуч прав (он тоже произносит «Пуч»), — говорит второй француз, Люсьен. — Я не забыл вот чего, Фернан: «Франтиреры! Пробирайтесь сквозь лесные заросли, переплывайте потоки, пользуйтесь темнотой и сумерками, залегайте по оврагам, скользите, цельтесь, убивайте, истребляйте врага!»
— Это пропагандистский текст, а не военный, — сказал Фернан.
— Подпольная «Юма» от девятнадцатого февраля. С тех пор ничего не изменилось.
— Ты говоришь, как Марти, Люсьен.
— Это не Марти. Это Кашен.
Эме не поверил своим ушам.
— Я не хочу оказывать на вас давление, — сказал Лилльский северянин. — Я против, вот и все.
— Уж не собираешься ли ты навязывать нам свою точку зрения, ссылаясь на свой национальный долг?
Фернан в нерешительности.
— Нет. Я заколебался из-за того, что наговорил этот… как его?
— Саньяс?
— Вот-вот, Саньяс.
— Ты не веришь в эффективность терроризма? После того, что сказал Кашен?
Люсьен умолк. Имя Кашена он произнес с оттенком почтительности.
Испанцев этот вопрос не интересует. Пабло снова выходит из будки. Это сильнее его. Слишком много погибло его товарищей из-за того, что они болтали или спали.
— Нет, Люсьен. Просто я думаю, что это преждевременно. Это вопрос своевременности и численности наших сил.
Лилльский северянин закуривает сигарету, передает ее Пюигу, предлагает закурить остальным.
— Так как же? — спрашивает Пюиг.
Люсьен отвечает не сразу.
— Согласен. С тобой.
— А как думаешь ты, Лонги?
— Я здесь посторонний.
— Все-таки скажи.
— Если люди марают благородное дело, они опускаются до уровня своего врага.
— Буржуазный идеализм, — говорит Лилльский северянин. — Значит, четверо за, двое против. Твой план?
— Тут вот заслон из срубленных деревьев. Пустим в ход автоматы — и делу конец! И вот чего я не сказал Саньясу, потому что он не дал мне времени договорить: у немцев сегодня ночью полная неразбериха. Они слышат выстрелы. Бросаются на подмогу. Лас Ильяс пустеет. Пабло ведет вас в пещеру трабукайров. Там вы оставляете оружие. И переходите границу…
— А ты?
— Я буду их развлекать.
— Начинаем? — спрашивает Лилльский северянин.
Он, противник этого плана, теперь первым рвется в бой. Стало быть, у них какая-то своя, особая демократия?
— Только нужно действовать быстро.
Пюиг смотрит в сторону Лас Ильяса. Саньяс должен был уже вернуться. Огни в его кабачке погасли, зато дом, где немцы, светится вовсю.
— Пошли. У меня есть еще одна мыслишка. Немцы сделали большие успехи в борьбе с партизанами. Но они так и остались приверженцами административной иерархии. Для них ответственность за всякие нападения несут мэры…
— Ну и что же?
— В двух километрах уже другой район. И там нет заложников. Ясно?
Эме вздыхает. Почему Пюиг не сказал об этом раньше?