— Хоакин?
— Да.
— Разреши? — спрашивает старший француз.
Их освещает лишь искрящееся молочно-голубое сияние, льющееся в зияющее отверстие. Это высокий, тяжеловесный мужчина в годах, говорит он спокойно и тоже с тягучим акцентом, по которому Эме узнает в нем северянина. Из Лилля, само собой. Лилльский северянин. Кроме прозвища, он больше ничего о нем не вспомнит.
— Решения партии тебе известны. Никакого форсирования военных действий маки. А уверен ли ты, что твой план соответствует этому?
— В Монпелье не всё знают. В Париже тоже.
— Я считаю, что Пуч прав (он тоже произносит «Пуч»), — говорит второй француз, Люсьен. — Я не забыл вот чего, Фернан: «Франтиреры! Пробирайтесь сквозь лесные заросли, переплывайте потоки, пользуйтесь темнотой и сумерками, залегайте по оврагам, скользите, цельтесь, убивайте, истребляйте врага!»
— Это пропагандистский текст, а не военный, — сказал Фернан.
— Подпольная «Юма» от девятнадцатого февраля. С тех пор ничего не изменилось.
— Ты говоришь, как Марти, Люсьен.
— Это не Марти. Это Кашен.
Эме не поверил своим ушам.
— Я не хочу оказывать на вас давление, — сказал Лилльский северянин. — Я против, вот и все.
— Уж не собираешься ли ты навязывать нам свою точку зрения, ссылаясь на свой национальный долг?
Фернан в нерешительности.
— Нет. Я заколебался из-за того, что наговорил этот… как его?
— Саньяс?
— Вот-вот, Саньяс.
— Ты не веришь в эффективность терроризма? После того, что сказал Кашен?
Люсьен умолк. Имя Кашена он произнес с оттенком почтительности.
Испанцев этот вопрос не интересует. Пабло снова выходит из будки. Это сильнее его. Слишком много погибло его товарищей из-за того, что они болтали или спали.
— Нет, Люсьен. Просто я думаю, что это преждевременно. Это вопрос своевременности и численности наших сил.
Лилльский северянин закуривает сигарету, передает ее Пюигу, предлагает закурить остальным.
— Так как же? — спрашивает Пюиг.
Люсьен отвечает не сразу.
— Согласен. С тобой.
— А как думаешь ты, Лонги?
— Я здесь посторонний.
— Все-таки скажи.
— Если люди марают благородное дело, они опускаются до уровня своего врага.
— Буржуазный идеализм, — говорит Лилльский северянин. — Значит, четверо за, двое против. Твой план?
— Тут вот заслон из срубленных деревьев. Пустим в ход автоматы — и делу конец! И вот чего я не сказал Саньясу, потому что он не дал мне времени договорить: у немцев сегодня ночью полная неразбериха. Они слышат выстрелы. Бросаются на подмогу. Лас Ильяс пустеет. Пабло ведет вас в пещеру трабукайров. Там вы оставляете оружие. И переходите границу…
— А ты?
— Я буду их развлекать.
— Начинаем? — спрашивает Лилльский северянин.
Он, противник этого плана, теперь первым рвется в бой. Стало быть, у них какая-то своя, особая демократия?
— Только нужно действовать быстро.
Пюиг смотрит в сторону Лас Ильяса. Саньяс должен был уже вернуться. Огни в его кабачке погасли, зато дом, где немцы, светится вовсю.
— Пошли. У меня есть еще одна мыслишка. Немцы сделали большие успехи в борьбе с партизанами. Но они так и остались приверженцами административной иерархии. Для них ответственность за всякие нападения несут мэры…
— Ну и что же?
— В двух километрах уже другой район. И там нет заложников. Ясно?
Эме вздыхает. Почему Пюиг не сказал об этом раньше?
В воздухе веет прохладой… Прекрасная ночь для прогулки с Алисой! Испанцы в туфлях на веревочной подошве двигаются бесшумно, как призраки, и это составляет контраст с поступью горца Пюига и горожан. Довольно быстро они обнаруживают другую порубку. Пихты уже распилены на поленья.
Дорога перегорожена; сейчас, очевидно, около четырех. Небо становится грязно-серым, смутно белеет дорога на Сен-Жак. На повороте уже можно различить папоротники. Скоро рассветет. Это уже не засада, это ловушка.
— Мы пошли, — говорит Пабло.
Хоакин становится рядом с ним.
— А мы тоже? — спрашивает Лилльский северянин.
— Слишком опасно. Они — дикие коты. Ну, быстрее, ребята!
Пабло обнимает Пюига, пожимает руки остальным. Рука мозолистая, словно ороговевшая. С мешками за спиной — словно какие-то фантастические горбуны — они растворяются в тумане.
Четверо оставшихся, помогая друг другу при спуске, без особого энтузиазма укладывают стволы правильной дугой. Последний ствол скатывается вниз с десятиметровой высоты и падает в овраг с таким грохотом, словно разразилась гроза. Когда придут дровосеки, они спросят себя: каким это образом пихты в течение ночи научились летать?