Если в этом мире осталось хоть что-то святое, Флора знала, что это ее любовь к своему ребенку и к Королеве, ее прекрасной матери, которая любила ее и сказала ей, чтобы она не стыдилась своей породы. Пока трутни и сестры веселились вверху, Флора мысленно произносила слова Королевской Молитвы, и они полностью завладели ее душой.
Из Смерти приходит Жизнь вечная…
Она подняла взгляд. Единственное место, где пчела могла лежать никем не потревоженной, находится за этой стеной. Это не спальня и не зал Прибытия. Это морг, куда не заходил никто, кроме флор. И сейчас, пока трутни бражничали наверху, у нее было время, чтобы…
Флора распространила запах своей породы как можно сильнее и подождала, укрывшись за ароматом прополиса, пока в прихожей все не стихнет. И тогда, держа на руках свою неподвижную белую дочь, она поспешила к моргу. Несколько пчел взглянули на нее с удивлением, но она неистово замотала головой, отгоняя их, и пробормотала, заикаясь:
– Болезнь, болезнь…
И сестры бросились врассыпную.
В морге не было никого, кроме пары уборщиц, которые кивнули ей, ничего не сказав. Флора опустила драгоценную ношу на пол в темном углу и выждала, пока они не уйдут. Ее дочь росла и менялась на глазах – терять время было нельзя. Со всей силой, свойственной ее породе, и с предельной аккуратностью Флора прогрызла стенку между двумя полками для хранения, объединив их в одну, затем сделала из разбитого воска заслонку, чтобы скрыть дочь. Работая, она мысленно проговаривала слова Королевской Молитвы, пока не согрелась, а ее рот не наполнился сладостью Потока. Флора наклонилась над спящей дочерью и дала упасть последним сияющим каплям вокруг ее головы. Никакими словами невозможно было выразить ее материнскую любовь.
И наконец, она запечатала свое дитя.
Глава 41
Вернувшиеся трутни подняли настроение в улье на один день, но трений между Премудрыми и Ворсянками уже невозможно было не замечать. Улей разделился на два лагеря, и каждый из них – и Премудрые, и Ворсянки – требовал, чтобы другие признали их главенство. Ситуацию ухудшала пропавшая без вести жрица, что бросало тень на Ворсянок, однако те заявляли, что несколько их старших сестер также пропали, и помещения заполнялись кричащими и спорящими сестрами. Только на уборщиц никто не обращал внимания, поскольку ни Ворсянкам, ни Премудрым не было до них дела, лишь бы они добросовестно выполняли свою работу. Флора оставалась со своими сестрами по породе, несмотря на хорошую погоду для полетов, и не только потому, что ей требовалось находиться как можно ближе к моргу, но и потому, что она ужасно устала. Впервые в жизни она не испытывала страстного желания летать. Ее печалили склоки между сестрами различных пород и общее ухудшение обстановки в улье. Прекрасные центральные мозаики в прихожих больше не сияли и не пульсировали энергией, а без резонансной частоты Разума Улья соты теряли свою красоту. Ожидание усиливало среди пчел раздражительность и отчаяние, ведь каждой сестре приходилось склоняться в пользу той или иной стороны, притом что все жаждали Служения, и каждая испуганно шептала про себя:
Я буду благословлять любую Королеву.
К ночи пчелы были сами не свои. В спальнях не смолкали споры, многие жаловались на бессонницу или просто не хотели спать рядом с сестрами, не разделявшими их приверженности Ворсянкам или Премудрым, и воздух звенел от напряжения. Одни сестры лежали на своих местах, моля о Служении, тогда как другие просили их замолчать, чтобы не напоминать об утерянном таинстве, которое они хотели бы забыть.
– Мы должны быть терпеливы! – прокричал кто-то рядом с Флорой.
– Мы прокляты, – выкрикнул кто-то еще. – Этот улей зачумлен…
Поднялся гвалт, в спальню ворвалась гвардия Чертополоха и полиция фертильности, желая узнать, кто зачинщица такого беспорядка. Пчелы сразу притихли и съежились от страха. Гвардейцы и полицейские проявляли небывалую и потому внушающую тревогу почтительность, уступая друг другу дорогу к выходу. В итоге первыми вышли Чертополохи, а когда выходили полицейские, они выпустили напоследок облако своего вселяющего страх запаха в сторону пчел, симпатизирующих Ворсянкам.
Никто не смел заговорить. Постепенно спальня погрузилась в тишину, не считая тех коек, на которых кто-то безостановочно плакал.
Наутро многие сестры отказались вставать.
– Без королевы, – сказала одна из них, отворачиваясь к стене, – у меня нет воли.
– Дети больше не рождаются, – заявила другая, – нам больше не для кого работать.
Флора встряхнула сестру, сказавшую это: