— As soon as wolf began to feel… — тут же задекламировала вмиг забывшая про людоедов Машка. Глаза ее засверкали.
Гудвин называл Машку не Машка, а Мэри, как лермонтовскую княжну. Самая артистичная в группе. Машке жутко повезло. Гудвин на конкурс дал ей учить «Красную Шапочку» Роальда Даля. Единственное смешное стихотворение, в котором Красная Шапочка убивает волка из пистолета, а потом щеголяет по лесу в волчьей шубе. Машка, прищурившись, дула на воображаемый срез ствола и, накинув на шею отодранный от материнского пальто лисий хвост, уходила со сцены так виляя своей тыквенной задницей, что от смеха даже Парамонов прыскал.
Аглае достался Уитман. На смерть какого-то дурацкого президента. «Пустошь» Элиота, свое любимое, Гудвин отдал Полине. Конечно, Полине, кому еще? Лиза читала «Если» Киплинга.
— Чаечек, снегурочки! — Еж-проводник распахнул дверь купе, зазвякал железными подстаканниками. — Сахарочек! Если что еще понадобится, я рядышком. Мне вас охранять велели!
— Это кто это вам нас охранять велел? — Машка плюхнулась рядом с Аглаей, заняла три четверти полки. Какая же Машка толстая!
Аглая вжалась в угол, поближе к окну. Нижняя полка — полный провал. Никакого личного пространства. Зря радовалась. Машка теперь тут засядет на всю ночь со своими людоедами, не сгонишь.
— Кто надо, тот и велел, снегурочки! Спокойной ноченьки! — Проводник подмигнул и вышел.
— Точно маньяк, — резюмировала Машка, подняла пистолетом указательный и большой пальцы, направила на дверь купе, выстрелила. Пиф! Прищурилась и подула на воображаемый срез ствола. Паф!
Из окна дуло. Аглая, завернувшись в одеяло, как в кокон, лежала лицом к стенке. Полина смотрела на нее не отрываясь, встык. Аглая чувствовала ее взгляд спиной. Не такая уж она и красавица. Не красивее нее. И уж точно не умнее. Первое впечатление обманчиво. Только произношение у Полины, конечно, королевское. Только живет она рядом с Гудвином. Только Гудвин зачем-то смотрит в ее окна из своих. Только... Аглая зажмурилась.
Машка чмокала во сне. Наконец угомонилась. Закончила моноспектакль самолюбования. Тоже мне Царевна-Лебедь, слопавшая кашалота! Лиза давно спала, самая первая на полку к себе залезла. Машка ее раздражала.
— Ты спишь? — прошептала Полина.
Аглая не пошевелилась.
— Аглая…
Колеса стучали по рельсам. Туп-туп. Туп-туп. Туп-туп. Вагон мерно, как люлька, покачивался. Туп-туп. Туп-туп. Туп-туп. Стену забрызгивал мелькающий холодный белый свет железнодорожных фонарей. Не рыбий жир. Аскорбинка. Туп-туп. Туп-туп. Туп-туп. Из тамбура доносился масляный голос проводника, слышались шаги, голос Гудвина. Гудвин с кем-то разговаривал. Не спал. Туп-туп. Туп-туп. Туп-туп. Ложусь на новом месте, вдруг вспомнила Аглая. Туп-туп. Туп-туп. Туп-туп. Вторую часть про жениха сказать не успела, уснула. Во сне жужжал улей. Пели пчелы. Весна пришла. Улей из омшаника на пасеку вынесли.
Жужжит улей. Поет. Весну празднует. Радостно пчелкам из омшаника на пасеку весной вылетать.
Четыре разнодеревенных ящика один на другом. Липа. Ива. Тополь. Ель. Пчельник молодой совсем. Не смог выбрать, какое дерево лучше, решил все, что было, в дело пустить, все опробовать.
Улей-удав.
На нижнем самом темном тополином ящике над ртом-прорезью ползают пчелы. Брюшками дергают. Танцы танцуют.
Улей с Аглаю ростом. Могли бы еще сверху ящик поставить, да не поставили.
Свадебное платье на Аглае выше колен. Простое. Красивое. Рукава длинные. Юбка короткая. Горловина расшита прозрачным бисером. У мамы такое было. Венок. Фата торчит юбкой-полусолнцем, плеч касается. До пят фата хотела вырасти, да сил не хватило.
Аглая наклоняется.
Улей затихает, пчелки заползают внутрь, прячутся, замирают, прислушиваются. Девочка говорить с ними будет.
Аглая кивает, говорит: