На летних каникулах папа брал ее с собой на рыбалку. Бабушка собирала Аглаю на рыбалку как Нансена в Гренландию. Непрекращающимся речитативом выдавала инструкции, сливающиеся в одно большое «нельзя». От отца отходить далеко нельзя. Потеряешься. Ты маленькая, отойдешь, они тебя забудут. На речку одной ходить нельзя. Подводные течения знаешь какие сильные, у нас мальчика в деревне унесло. В лодку с отцом садиться нельзя.
И с Егорычем нельзя. Даже не думай! В лес одной нельзя. Еще на кабана наткнешься или на лося. Кабаны знаешь какие агрессивные! Затопчут! К костру близко садиться нельзя! Искра отлетит — загоришься, глазом моргнуть не успеешь.
Аглая кивала, всем своим видом показывая, что, как большая, осознает всю серьезность нависшей над ней угрозы и честно ничего из «нельзя» делать не будет. Но как только папа с Егорычем уплывали ставить сети, бежала в лес. Как не бежать?! Там муравейники — египетские пирамиды с нее ростом: оближешь соломинку, положишь на муравейник, достанешь, обсасываешь — кисло, шипучкой из «Кегельбана» жжет язык. Там к стволам деревьев пиявками присосались чаги и трутовики-ракушки. Главное, не перепутать. Трутовик висит на березах жабьей губой, чага — черной, еще тлеющей красным жаром внутри, головешкой. Чагу Егорыч собирает, чай из нее вечером заваривает, пьет, хочет до ста лет дожить. Там кусты колючей малины, маленькой и сладкой. Наешься ее и удивляешься: то, что растет у Деда на даче, и здесь, в волшебном лесу, одним словом «малина» называется. Слово одно, а ягоды разные.
На рыбалку вставали рано, часа в три, затемно, успеть к утреннему клеву, до рассвета. Аглая просыпалась, терла кулачками глаза, сонно натягивала свитер. «Давай, доча, быстрее! К клеву опоздаем! Ты, когда утром просыпаешься, есть хочешь? Вот и рыба хочет! А тут мы… Мы ее ать!» С улицы на весь двор уже сигналил Макс: «Би-и-ип! Бип! Бип! Би-и-ип! Бип! Бип!» «Вот же ирод! Всех соседей перебудит! — Бабушка вываливалась, как тесто из кастрюли, в окно кухни, орала шепотом, махая кулаком невидимому, но точно прячущемуся там внизу Максу: — Три часа ночи! Совсем ополоумел?! Я тебе посигналю! — Бабушка залезала обратно в окно, подходила к Аглае, крестила ее три раза, пальцем грозила папе: — Смотри у меня! За ребенком глаз да глаз. Ну, с Богом, Агуленька! Ты, как выйдешь, мысленно машину кругом три раза обведи, чтобы Бог хранил. И я обведу. Вот и сбережет тебя Господь». И глаза у Бабушки блестели всегда, как у красивой тети на вокзале в черно-белом фильме, который мама, плача, смотрела.
Папа и другие рыбаки уплывали на надувных лодках на середину реки, далеко-далеко от берега, детей с собой не брали. Рыбалка — процесс тихий, несуетный, метафизический. Детское мельтешение тут ни к чему. На берегу поиграйте. Поймать папу с удочкой можно было только рано-рано утром, когда он рыбачил у берега.
Аглая открыла глаза внутри брезентового рыбьего пузыря. Болотно-зеленый свет, проникавший внутрь палатки, казался мокрым. За ночь все отсырело, стало ненадежным, неуютным, промозглым. Поскорее бы утро, солнце — Егорыч костер разведет. Аглая прищурилась, зевнула, повернула голову. Папин картофельного цвета спальный мешок был расстегнут и пуст. Аглая все сразу поняла. Нельзя терять ни минуты! Она вскочила, вылезла из своего зеленого кокона, кое-как пригладила два дня не расчесываемые, превратившиеся в воробьиное гнездо волосы, натянула резиновые сапоги, голубые, с яблочками. Жалобно дворовым котом замурчал живот. Вчера на ужин Егорыч наварил полбы с тушенкой, Аглая такое не ела, спать легла голодная. Узнала бы Бабушка — убила бы Егорыча лопатой, глазом бы не моргнула. Этим? Детей кормить! Есть хочется, но времени на завтрак нет. Сегодня она точно поймает свою первую рыбу! Она это чувствовала мурчащим животом. Аглая порылась в углу палатки, достала палку с привязанной леской: сама нашла палку в лесу, сама привязала леску, сама стащила у папы крючок, осталось только червяков выпросить. Главное, чтобы папа еще был на берегу, не уплыл.
Папа никуда не уплыл. Стоял на обычном месте, под ивой, в мощных высоких камышах с небывалого размера початками, точь-в-точь пирожное «картошка». Рядом на складном стуле сидел Егорыч. Река, укрытая рассветным паром, дышала спокойно, ладно, как Вероничка, когда спала. Егорыч ловил на воткнутый в землю спиннинг, папа — на обыкновенную удочку. Папа молчал. Егорыч бубнил.