И они водили в одну сторону, в другую. В одну сторону, в другую. Рыба тянула сильно, она не хотела быть пойманной, хотела жить и свободно плавать. Но папа держал крепко. И Аглая держала крепко. Даже если бы ей сейчас сказали: «Отпусти удочку, протяни руки, получишь „Электронику"!» — Аглая бы ни за что не выпустила спиннинг. Это была ее первая самопойманная рыба.
— Крути потихоньку… — Папа кивнул на катушку.
Аглая убрала с удочки одну руку, начала крутить.
Крутить оказалось сложно.
— Тяжело, да? — Папа схватил Аглаину ладошку. — Ну-ка…
И они крутили вместе, и водили, крутили и водили, пока поверхность реки не взбрыкнула раз, два и не показала ее, Аглаину, рыбу. Это была щука, пятнистая, удивленная, что ее поймали, похожая на Егорыча щука. Не большая, но и не маленькая. Средняя. Щуренок-подросток. Почти взрослый, но еще ребенок. С черепашьего цвета плавниками. Трепыхающийся, блестящий, живой. Папа вытащил рыбу. А глаза! Гааза у щуренка светились солнечным затмением: черный диск луны и яркая солнечная корона.
— Какая, а! — Папа первый раз за утро улыбнулся — от души, радостно. — Поздравляю, доча!
Аглая тоже улыбнулась, да так широко, что улыбка на лице не поместилась, до ушей добралась. То ли от первого улова, то ли оттого, что папа назвал ее «доча». Слово было теплое, байковое, незнакомое.
Уже почти рассвело. Река выпила весь надреч-ный пар, просыпалась, потягивалась.
— Пойдем Егорычу покажем. — Аглая дернула папу за куртку.
— Да он щук сколько видел, доча, мы ее лучше сразу на кукан, чтоб свежей была. Вон как за жизнь борется… Тише, тише, милая, еще губу порвешь.
Молодая. Мясо у нее будет нежное! Баба Нина пожарит нам, м-м-м-м-м, с черным хлебушком!
Аглая перестала улыбаться. Кукан? Надо же Егорычу показать, какую она щуку поймала. Всем, всем нужно показать! Папа ее не слушал, он уже сидел на табуретке Егорыча, ловко зажав щучью голову одной рукой, осторожно вытаскивал из зубастой пасти крючок.
— Хорошо, не разорвала себе губу… Щуки, они знаешь какие сильные! Могут и жабры себе выдрать, и губу разорвать в хлам, тогда только в уху, домой не довезешь, стухнут.
Папа достал из кармана стальной тросик, согнутый в форме Бабушкиного пирожка с капустой. Щука была хоть и не огромная, хлестала хвостом мощно, но с хваткой больших папиных рук совладать не могла. Папа взял рыбу под жаберную крышку.
— Нижняя челюсть у нее твердая, цельная, крепкая, а под ней, вот, смотри, белая, мягкая. Вот тут как раз проделываем маленькое отверстие и продеваем сквозь нижнюю челюсть, вот так… — Папа просунул железный крючок рыбе в губу.
Аглая смотрела не моргая. Ей вдруг невыносимо, щипл юще стало щуренка жалко.
— Многие думают, челюсть не выдержит. Выдержит! Еще как выдержит! Тут, главное, кровеносные сосуды не повредить… Рыба тогда засыпает, как в летаргический сон впадает, понимаешь?
Аглая сглотнула. Шипучка внутри шипеть перестала, превратилась в химически окрашенную слишком сладкую воду. Шипучка теперь шипела в папе. Не в ней. Рыбалка ей нравилась все меньше и меньше. Живот каменел.
— Некоторые дураки через жабры… и выводят через рот. Так, доча, не делай. Щука, она тогда не сможет дышать, умрет. И очень быстро. А когда вот так, за нижнюю челюсть, — спокойно закрывает рот, тросики ей практически не мешают. — Папа подвесил щуку на кукане, застегнул карабин. Щука все еще дергалась, фантомно плыла, надеясь, что хвостом взобьет воздух в воду. — Остается целая, свежая до конца рыбалки… Только с тросиком, пружины и застежки, рыба с них просто слетает, особенно сомы. Сомы часто с них уходят… Да. Простая система, дешевая, сам делал, — заметил папа гордо.
Он встал, подошел к иве, опустил рыбу в воду, вывел шнур, привязал к ветке. Рыба булькнула, дернула трос, ветка слегка дрогнула, но не поддалась. Через мутную воду было видно движение, а на поверхности то и дело появлялась пятнистая чешуя. Щука отплывала, натягивала шнур, дергала, плыла обратно. Дергала, плыла обратно. Но уплыть не могла. Надежно сидела на кукане.
«Дремную песню поют рыбаки…» — стихотворение уже читала Ксюшка. Что-то про девушку и хор. У нее другое. «Тебе, Афродита, слагаю танец». Онемело нёбо, заскребло. Вязкими соплями застрял в носоглотке крик. Она дергалась, но уплыть не могла. Дышать ей кукан не мешал. Жабры были целы. Аглая посмотрела на Кирюшу, тот сидел довольный, положив руку на руку. Наверное, пятерку получил за Есенина.