— Надень. — У входа в церковь тетя Зоя остановилась, усадила маму на ступеньки, порыскала в сумке, достала три платка. Черный, Бабушкин из серванта, сунула маме, себе повязала хлопковый с вышивкой, Аглае отдала серый, такой большой, что его пришлось обмотать два раза вокруг шеи. Тетя Зоя выглядела в платке задорной колхозницей. Мама — пьяной теткой-охранником. Аглая никак не выглядела.
— Ну, с Богом, как говорится. — Тетя Зоя махнула правой рукой в неопределенном околорелигиоз-ном жесте, кое-как перекрестилась.
Аглая вытащила из карманов руки, посмотрела на пальцы. Два или три? Два или три? Вправо или влево? Вправо или влево?
Тетя Зоя вытерла тыльной стороной ладони мамино заплаканное лицо, поправила ей платок. Кивнула Аглае:
— Настроили тут потемкинских лестниц.
Аглая присела, взяла маму под руку и чуть не упала.
Мама, раза в три усохшая со звонка Егорыча, оказалась на удивление тяжелой. Тетя Зоя строго посмотрела: соберись, мне еще не хватало и тебя тащить. Аглая сглотнула, вцепилась в мамин локоть, кивнула и пошла вверх. По потемкинской лестнице. Считая ступеньки.
Аглая зажмурилась. Яркий, голый, ладаном пронизанный свет набросился на нее с порога. Сбил. Словно огромный великан, раздув щеки, набрал полный рот этого света, задержал дыхание, а потом плюнул. Окатил душем. Закрытые глаза щипало, но Аглая и через опущенные веки почему-то все видела. Из глубины белого храма на них двигалось что-то темное, большое, неостановимое — фура. Водитель фуры, очевидно, уснул за рулем и точно не затормозит, не успеет, собьет их всех троих разом, проволочит по трассе с полкилометра, бросит умирать на обочине. Аглая до боли сжала веки, досчитала до трех и открыла глаза. На ходу натягивая золотую ризу на черный подрясник, к ним на очень длинных ногах-ходулях несся батюшка. На удивление молодой, лет тридцати пяти. Его распущенные волнистые рыжеватые волосы в церковном свете казались розовыми. Светились. Выпученные, рыбьи глаза смотрели, не мигая, через толстую стенку круглого аквариума очков. Аглая шарахнулась, забыв, что должна поддерживать маму, спряталась за тетю Зою. Тетя Зоя напряглась, готовая в любой момент подхватить дополнительный вес, но мама устояла, вдруг заново обрела телесность, выпрямила сгорбленную спину, выросла до своего обычного размера. Батюшка затормозил за полшага перед тетей Зоей. Уставил слепящие фары толстых линз прямо на Аглаю. Аглая моргнула ослепленным лосем. Опустила глаза. Больно. Из-под подрясника выглядывали черные кроссовки Nike с необычно большим белым свушем вдоль всего ботинка и маленьким розовым у пятки. Батюшка подался вперед — ряса спрятала кроссовки, — заговорил низким, округлым, окающим баритоном:
— Бо-о-ог не есть Бо-о-ог мертвых, но-о-о Бо-о-ог живых, мо-о-олимся за раба его-о-о, без-временно-о-о нас по-о-окинувшего-о-о.
Батюшка стрелой строительного крана вытянул вперед длинные руки, похлопал одновременно маму и тетю Зою по плечам, маму — по левому, тетю Зою — по правому, будто склеил их боками, потянулся к Аглае. Аглая опять шарахнулась. Тетя Зоя спохватилась, отлепилась от мамы, повернулась полубоком, выпихнула Аглаю вперед. Батюшка погладил Аглаю по голове. Рука у него была рыбья, холодная, как у старухи. Он тоже, видимо, хранил ее отдельно от тела в морозилке, доставал, отогревал на службу, пристегивал для поцелуев и благословения. Но папа умер внезапно, времени отогревать руку не было. Ноги у Аглаи подкосились, запутались на месте, «пешеходы на третьих» прыгать она не умела. «Слабо тебе, Глашка!» — кричала ей Аленка в пионерском галстуке. Аглая дулась и на себя, и на Аленку. Ей и правда было слабо.
Тетя Зоя опять пихнула Аглаю:
— К лавкам давай.
Аглая не заметила, что батюшка ее отпустил. Казалось, будто рука его так и лежит у нее на голове, как до сих пор там же лежат и старухина рука, и рука Ольги Николаевны, и рука Гудвина. Весь мир пытался научить ее кланяться.
На лавках сидели тетки. Какие-то папины родственницы. Аглая их не знала. Знала только бабу Надю, толстую, опухшую, будто покусанную осами, с черной чалмой сикха на голове, спереди завязанную бантом. Баба Надя косо глянула на них и продолжила беззвучно двигать губами, шепча то ли молитву, то ли проклятие. Тетя Зоя хмыкнула и усадила маму с Аглаей с другой стороны от бабы Нади, на табуретки. Ведьма!
Храм сиял. Золотом. Его с Аглаиного крещения отреставрировали. Вера выбралась из подполья. Спрос на замаливание грехов рос в прямой зависимости от развития частного бизнеса в городе. Розничная торговля, «Копейка», «Седьмой континент» под чутким руководством мэра города восстанавливали главный храм на площади. Прочие бизнесмены под предводительством директора кладбища — этот. Деньги жертвовали щедро, по-барски, устраивали смотрины храмов друг друга, вели перед Богом негласное соревнование.