— Зосима заступник, святой Савватий…
Егорыч. Проглоченная слюна склеила горло, дышалось плохо, отрывисто. Когда же это закончится? Аглая подняла глаза и вовсе дышать перестала. Рядом с черным гробом отца стоял еще один, маленький. Она не видела его раньше. Нет, не не видела. Его не было. Или его внесли, пока она жмурилась? Деревянный, простой, безатласный, непошлый, будто не гроб это, а детская деревянная люлька. Пустой ли он? Аглая не успела рассмотреть. Поняла: если сейчас не сядет, то первый раз в жизни грохнется в обморок. Она попятилась к каменной стене, упала на лавку. Попыталась восстановить дыхание, но никак не могла вспомнить, где оно контролируется, зато очень четко вдруг почувствовала кости черепа, каждый их миллиметр. И кости эти давили внутрь и наружу одновременно. Мысли рябили черно-белой пленкой, на которой папа был еще жив и пел маме о мире, о разлуках, от которых не скрыться, о судьбе. Аглая поняла, что она все-таки, наверное, потеряет сейчас сознание, но потеряла только память, которая просто выключилась, перестала что-либо регистрировать. Совсем.
А потом подошла немутировавшая, оставшаяся тетей Зоей тетя Зоя, и все щелчком закончилось. Можно было идти домой.
Ржавая, рыбья ночь, когда отпевали папу, оказалась бракованной, болезненной, дефектной. Раздулась отеком квинке. А когда ей вкололи антигистаминное, очнулась голодная, пережевала время, выплюнула и размазала его по смерти папы, как ребенок размазывает говно по полу, облизывая пальцы и смеясь, глядя на полные ужаса глаза матери.
Аглая так ее и запомнила — размазанно, разводами.
Запомнила, как тетя Зоя подошла к ней. Погладила по голове. Сказала, что можно идти домой, что все на сегодня закончилось, что ведьму из церкви тоже выгнали. Это уж она проследила. Аглая не поняла, которую из двух ведьм выгнали, но череп перестал давить во все стороны сразу. Она вспомнила, как дышать.
Запомнила, как, выходя из церкви, она обернулась посмотреть на детский деревянный гроб — был ли он на самом деле или привиделся, но не запомнила, что увидела.
Запомнила, что, когда они спускались по каменной лестнице, мама наконец замолчала, будто выплакала весь голос, что у нее был, не производила ни единого звука, стала тишиной.
Как они дошли до дома, Аглая не запомнила. Может, потому что темно уже было, фонари-то у них горят только на Первомайке по ночам. Мэр церкви реставрирует, а на фонари деньги не тратит. А может, просто потому, что время уже было ночью пережеванное, выплюнутое, не живое.
Запомнила, как сняла в коридоре тети-Зоины сапоги и сидела на галошнице, потому что не чувствовала отекших ног.
Запомнила, как Бабушка совала ей прямо в коридоре бутерброд с маслом: «Поесть нужно, Агу-ленька, целый день не ели». Аглая бутерброд не взяла. Она не хотела есть.
Запомнила, как, когда она шла в спальню, увидела Деда. Дед спал на диване в большой комнате. Укрытый одеялом, так и не осмелившийся вылезти из-под вязаной шапки, он был похож на кипу сваленной неглаженой одежды. Дед сделал понятное — от смерти спрятался.
Запомнила, что по Первому каналу крутили программу «Звезды мировой эстрады в Москве». На сцене пел Тото Кутуньо. Черная бабочка, белый шарф, хомутом висящий на шее. Лашате ми канта-ре. Остап Бендер с гитарой. Кон ла гитар ал мано.
Запомнила, как Бабушка, спохватившись, вбежала в большую комнату и принялась нажимать на красную кнопку пульта. Выкл. Выкл. Но кнопка залипла, никак не нажималась. Лашате ми кантаре. Соно итальяно…
Запомнила, как она не стала дожидаться, когда кнопка «выкл» отлипнет, а Тото Кутуньо перестанет петь, зашла в спальню.
Запомнила, что хлебокомбинат за окном глухо, бесшумно, безглазо спал. Не светился.
Запомнила, как, не раздеваясь, легла на кресло, и не запомнила, кто переодел ее в пижаму и укрыл одеялом.
Запомнила, что перед тем, как закрыть глаза, думала о трупе. Может, это все-таки был не папа. Папа умер. А потом он не умер. Труп звали Андрюша, и он остался совсем один в церкви. А в церкви живут одни батюшки, старухи и гробы. Думала о мальчике, который так ни разу и не поднял глаза, и она не знала, они разноразмерные, каку женщины, или серо-зеленые, как у них с папой, с желтой радужкой — вечным солнечным затмением. Думала о втором гробе, который папе для компании, что ли, принесли. А потом она уже ничего не думала… Пережеванное время, как пережеванные грецкие орехи, проживать и прожевывать уже не нужно. Слюна в секунду все сама растворяет. Время сразу попадает в кровь, намазывает чуть взбитым яичным белком с сахарной пудрой глаза, ослепляет тебя до утра. Оле Лукойе вздыхает, жалеет: вот и еще одна девочка увидела смерть, — открывает над тобой зонт. Серебряный, под которым тебе в первый раз покажут, что происходит за буферной зоной, после смерти. Но ты этого не запомнишь. Ты потом всю жизнь это будешь просто знать, но не помнить, пока сама из буферной зоны по ту сторону не выйдешь, не всплеснешь руками и не вскрикнешь: «Ах да! Точно!» Но это когда еще будет. А пока бьют барабаны. Кнопка «выкл» так и не отлипла. Тото Кутуньо допевает свою песню. Соно ун итальяно. Итальяно веро. Начинается совсем другая передача.