Бьют барабаны. Ту-у-у! Ту-ду-ду! Ту-ду! Ту-ду-ду-ду-ду! Ту-ту-ту-ту-ду-ду-у-у-ду! Ду! Ту-ду-ду-ду-ду! Толстяк Ля Буль бьет в гонг. Аглаю будит Бабушка: «Пойдем, Агуля, нужно поесть и собираться. Папу хоронить». На кухне в летной кожаной куртке сидит дядя Валера, пьет растворимый кофе, оставшийся от сбора мембран Nescafe. У дяди Валеры черные густые брови, срощенные наспех зашитым хирургом летного училища шрамом со стежками-зарубками. Стежков столько же, сколько видов самолетов, на которых дядя Валера летал. Дядя Валера бортовой инженер. Он сидит на папином месте, у окна, протягивает к Аглае ладонь. Ладонь у дяди Валеры крупная, сильная, он на ней стоящую солдатиком трехлетнюю Вероничку на вытянутой руке держал — цирковой номер, от которого Бабушка пила валерьянку. Дядя Валера ничего не говорит, он вообще мало разговаривает. Гладит Аглаю вверх-вниз по руке. Кивает, но не Аглае, а себе. Аглая садится рядом с дядей Валерой. Пьет горячий чай. Несладкий. Но как будто с пятью ложками сахара. Есть Аглая опять отказывается. Бабушка молчит, не настаивает и даже свою жалостливую то ли про проданную, то ли про уведенную на убой коровку песню не заводит. Аглая смотрит на сломанные часы с кукушкой. Кукушка из домика не выпрыгивает. Гири-шишки залипли в одном положении. Аглая пыталась их тянуть, но они не тянутся. Аглая сегодня играет одна за всех. Ей нужно добыть побольше шариков у мастеров времени, отгадать все подсказки, разложить пушечные ядра, набрать в футболку монет, выкупить себя, маму, тетю Зою с похорон, успеть убежать, пока не опустится решетка и в сокровищницу не вернутся тигры.
Поклон. Попасть в комнату мастеров времени можно только через низкий лаз, поклонившись до земли. Мастера времени требуют уважения. Кланяйся, Аглая, кланяйся! На панихиду их везет дядя Валера. Он открывает дверцу красного «москвича», усаживает маму с тетей Зоей на заднее сиденье. Мама, похоже, совсем не спала, она сжалась, скукожилась, как прибитая сильным ночным ливнем уже немолодая августовская трава. Трава в конце лета долго после ливня оправиться не может, а может уже никогда и не оправиться. Аглая садится вперед с дядей Валерой, он оборачивается к ней, но говорит опять себе: «Ну, поехали!» Дядя Валера дергает рычаг передач, крутит руль. «Москвич» тарахтит, трясется, везет их в отделение на общественную панихиду, к мастерам времени.
Темница. Луч света из окна с решетками бьет прямо в гроб. Общественная панихида проходит в спортивном зале милиции. Папа водил Аглаю сюда на карате. Она с другими милицейскими детьми сидела на матах на полу и смотрела на дядю Алешу, папиного сослуживца, которого в спортивном зале нельзя было называть дядя Алеша, нужно было называть непонятным словом «сэнсэй». Луч света из окна с решетками бьет прямо в гроб. Солнце встает на востоке и точно указывает, куда смотреть. Толпа папиных коллег, друзей, неизвестных Аглае людей смотрит, куда указано. Аглая стоит в углу, на луч не смотрит, смотрит на тети-Зоины сапоги. Она не плачет, сапогам единственным в этом зале нет дела, что она не плачет.
Огонь. Первый мастер времени указывает ей на свечку и листок бумаги, сложенный японским журавликом: «Бери!» Аглая с маской дочери покойного, которая не плачет, и мастер времени с маской тигра одновременно поджигают журавлей. Смотрят, как журавли горят — клюв, голова, шея, — ждут, кто первый обожжется, своего журавля бросит. Огонь опасен. К Аглае никто не подходит. Аглая стоит в углу одна, держит своего журавля. Мама и тетя Зоя стоят в голове гроба, вокруг них по пять сантиметров пустоты. Их, как и Аглаю, люди боятся. Они прокаженные. Люди подходят к бабе Наде и разноглазой женщине, соболезнуют. Разноглазая женщина переоделась. На ней черный обруч-рогалик, кофта с кружевом на груди и перстень на пальце, большой перстень. Супруга застреленного гангстера, использующая последний шанс выгулять на людях все лучшее сразу. Разноглазая женщина давно своего журавлика бросила. Аглая стойкая, у журавлика уже полыхают распахнутые крылья, а она его не бросает. Никто не смеет к ней приблизиться. Только Егорыч, дядя Егорыч, вдруг очень старый и очень седой, подходит. В черных бровях Егорыча белые червячки волосков торчат в разные стороны, вьются. Глаза у Егорыча ясные, светятся. Первые глаза, которые Аглая видит с ночи, когда ей показали за-смертье. Глашунь, когда крылья у журавлика почти догорят, аккуратно стряхни с них пепел, иначе огонь сожрет тебя. Егорыч обнимает ее. Греби, Глашунь. Ты, главное, греби. Аглая стряхивает полыхающий огонь с крыльев журавлика. Мастер времени не успевает. Он проиграл. Она выиграла. Она остается в углу одна. Никого.