Шершни нападали поодиночке. Трусливо, подло. Залетали в кабинет. Мялись у порога. Жалко, неуверенно, глупо. Жужжали. «Я хотела с вами поговорить…» Всегда омерзительное толстое брюшко. Литография Гюстава Доре. Гаргантюа в женском обличье. Доре окружил бы их селедкой под шубой, жирными шмотьями докторской колбасы, мясом по-французски. Свинина, картошка, толстый слой майонеза. Блюдо-оксюморон. Они сами были оксюмороном, насмешкой русского метаболизма: все время сидели на диетах — диета по группе крови, диета Аткинса, диета на капустном супе — и все время толстели. Vespa mandarinia. Эусоциальная хищная оса. У нее нет своих детей, она нападает на чужих. Матери без ребенка, опасные, пустые и оттого озверелые.
«До меня дошли слухи…» Всегда костюм с рынка. Всегда с пуговицами, обтянутыми материалом тон в тон. Трикотажный пиджак, юбка, все без талии, прямоугольное — одежда, единственная функция которой состарить женщину лет на двадцать, обезличить, вытравить из нее пчелиность. Одежда, которая справляется с этой функцией на отлично.
В тридцать они, его ровесницы, выглядели на пятьдесят. Марго никогда бы себе такого не позволила.
«Есть одна девочка…» Они удивительным образом пропускали состояние «женщина», из девушек перескакивали сразу в теток, а потом в старух. Девочка, девушка, тетка, старуха — уникальная цепочка русской ветви женской эволюции. Эквивалента теткости не существовало ни в одном известном ему языке. Теткой можно было стать только здесь, на постсоветском пространстве. Ловушка, в которую они все попадались: обрюзгнуть, носить бесформенное, убаюкивать себя мантрой «внешность неважна», ненавидеть молодое, красивое, медовое, настоящее.
«Я заметила…» Желтый осиный пушок над губой. Эти женщины — а это всегда были женщины — будто специально делали все, чтобы потерять привлекательность, стать тем самым средним родом из «женщина, вас здесь не стояло». Лингвистически гендерно нейтрализоваться. Они красились синими тенями, запасы палеток которых остались у них с восьмидесятых, не закончились и к концу девяностых. Они не брили ноги. Тогда, в первый раз, он не сориентировался, опустил взгляд — обезьяньи, покрытые шерстью, в одиноко торчащих по всей голени черных волосках. Вот в кого выросла Мартышка. Блестящие колготки пытались спрятать вылезающую на поверхность зону. Они выглядели как сломанные и неправильно собранные обратно куклы Барби: вверху белокожие, внизу цвета визон.
«Знаете, если это правда, это неправильно…» Они пахли теткостью. У теток был особый кислый майонезный запах. Они хотели пахнуть медом, покупали себе дорогие духи — они хорошо работали, он хорошо платил. Но на них Poison от Dior превращался в яд, пах не медом, а ладаном. Ладаном и кислым майонезом. Он морщился. Он не терпел уродство. И вонь пятидневки.
«Я вас прошу…» И скуку не терпел. А это всегда было скучно, всегда одна и та же история. Ночь, фабрика, слухи, девочка. Ни одного достоверного свидетельства. Ни одной улики. Бессмысленно и тускло. Ночь. Девочка. Фабрика. Слухи. Он был в себе уверен. В своих пчелках он был уверен еще тверже. Ни одна из них никому бы ничего не рассказала. Пчелы верны улью. «Рой, гуди, в поля лети!» У пчел есть цель. «С поля домой возвращайся — медок неси!» У пчел есть принципы. Пчелы приносят пользу. Они не напрасны. Он всегда защищал их от шершней. Жалких. Ничего не производящих. Пустых.
Они сглатывали, мяли в руках свои шпаргалки… Шершней хотелось прихлопнуть и расплющить, выдавить, как зубную пасту, медленно и мучительно сворачивая алюминиевый тюбик от края. А потом размазать. Он сдерживался. Он воспитывал в себе сострадание к их жалкости. Он напоминал себе, что они хорошие педагоги, что в полиморфности они просто выбрали не то состояние. Ошиблись. Заклинило. Бывает.
Вы понимаете, что делаете? Он их внимательно слушал, оскорбленно и отрешенно. Одно и то же. Он все отрицал, стыдил. Никаких резких движений. Не дать им мобилизоваться целым гнездом, напасть, разрушить. Одну, особо назойливую, пришлось даже уволить. Нет, не уволить. Вежливо попросить уйти: «Мне больно это слышать, Тамара Михайловна. Особенно от вас. Как вы могли, Тамара Михайловна». Она стояла и, как потерявший маму гусенок, молчала. А он говорил и говорил, спокойно, медленно, уверенно. Он предложил ей двойную зарплату. Он не был мелочен. Она пару дней пожужжала. Полетала вокруг улья. Даже к пчелкам его подлетала. Он наблюдал, не вмешивался. А потом забрала двойную зарплату и ушла. Оставила его без администратора. Как оказалось, к лучшему, у них появилась незаменимая Светлана Сергеевна.