Главное в матке — ее запах.
Толстый. Надменный. Хватающий за жабры. Втереть.
Перенять.
Стать частью.
Передать другим.
Получить в ответ душистый пароль танцующей пчелы-разведчицы.
Что это?
Лиловая альпийская фиалка или персиковый флокс?
Синяя горечавка или голубой ластовник? Бледно-пурпурный чертополох или лимонный лютик?
Красные бобы или желтый иммортель?
Липа?
Должно быть, липа.
Липа всегда цветет первой.
Обильно. Мелко. Желто-зелено.
Богатая белком пыльца хватается за задние лапки. Льнет.
Собирать.
Делиться.
Пьянеть.
Красный язычок.
Опыление.
Протеком застрявший на потолке кит.
Быть осторожной. Выживать. Охранять улей от шершней.
Драться. Защищаться. Быть уникальной.
Всегда быть уникальной.
Холод, дождь, закат — все смерть.
Отлетать свои пятьсот часов.
Износить крылья
Как?
Когда?
Почему?
Умереть. Тихо. Спокойно. Без истерик
Пчела никогда не плачет. Пчела выполняет свой долг и с достоинством умирает.
На ее место в теплой, непрозрачной, мутной ажурной соте вызревает личинка.
Новая, жирная, уже живая.
Королева работает без остановки.
Улей работает без остановки.
Тигру постоянно нужно свежее мясо.
Трупы в улье лишние. Трупы не дышат. Трупы занимают ограниченное, столь ценное жизненное пространство.
Пчелы знают, что делать.
Две пчелы аккуратно, двигаясь боком, выталкивают твое тело туда, вниз, в подлесок. Северный ветер сдует тебя, жирная капля дождя прибьет к земле где-то не дома, где-то в темном лесу, за косогорами, там, где бродит твое детское сердце, так и не отпетое, не похороненное и оттого беспокойно живое. Ты станешь почвой, перегноишь в сок корней, в пыльцу липы, в пищу новых пчел.
Аглая вытянула руку, достала карандаш из мать-и-мачехи, поковыряла. Подцепила обгрызенным ногтем рассохшееся дерево, выскребла грифель. Надавила так сильно, что там, где на листке было написано слово «мания», целлюлоза не выдержала, пискнула мышью, порвалась.
Аглая захлопнула дневник, сунула в рюкзак, сбежала с вала. К остановке у пешеходного перехода подошел восьмой автобус, тот самый, что возит их летом на дачу. Автобус попыхтел, высадил пассажиров, загрузил новых, уехал. Все почти по расписанию. Аглая перешла дорогу. За супермаркетом возле дома простынью цвела черемуха, горчила воздух.
Аглая не остановилась, пробежала двор, забралась по лестнице на седьмой этаж.
— Агуля, ты?
Аглая молча кивнула в ответ, будто Бабушка видела ее из большой комнаты. Чегевара подставил лохматую голову под ее ладонь: «Гладь!» Аглая наклонилась, взяла его морду в ладони, поцеловала. Чегевара довольный побежал докладывать: «Пришла! Домой вернулась! Невредимой!» Аглая уперлась носком левого кеда в правый. Сняла. Голыми пальцами левой ступни в холодный кожаный задник правого кеда. Сняла. Бросила сумку с дневником на галошницу.
Бабушка сидела на кровати, читала «Семь дней». Аглаина растянутая футболка с Розой, Джеком и «Титаником». Черная цветастая рубашка с геометрическим узором. Незастегнутая. Как шелк на ощупь. Совсем как шелк. Мамина. Только байковые клетчатые штаны в цветочек у Бабушки свои. С рынка. Мама на Восьмое марта подарила. Бабушка заказывала себе в подарок мочалки и стиральный порошок. Мама дарила штаны, халаты из ивановского трикотажа (очень хорошее качество) и подписку на «Семь дней». Бабушка прочитывала каждый выпуск от начала до конца, пересказывала всем новости отечественной и зарубежной эстрады. Одинаково интересовалась судьбой и Натальи Орейро, и сэра Пола Маккартни, и Аллы Пугачевой. Прочитав, ничего не выбрасывала. На широких разворотах с интервью Киркорова или Меладзе потрошила рыбу, надеясь однажды найти в кишках золотое кольцо, чистила картошку. Чегевара сидел у Бабушкиных ног, пялился на журнал, будто тоже читал.
«Ученые говорят, что угроза существованию амурского тигра миновала. Он сейчас имеет широкие охотничьи участки. Его добычей оказываются кабаны, косули, другие копытные. — Из телевизора доносился ламповый голос Дроздова, очевидно одинаково сочувствующий и людям, и косулям, и тиграм. На экране в снежных шапках прыгала красная рябина, а потом все стало черно-белое. — В отдельных случаях выдаются лицензии на отлов тигров. На отлов выходят бригады тигроловов…» На экране появились мужики в тулупах и меховых шапках. С большими собаками. Все гудели, кричали. Мужики бежали по снежному лесу. Возбужденно копьями выбрасывая слова: «Вперед! Вперед!» Собаки перепрыгивали сугробы. Вели. Голос Дроздова, спокойный, летний и тягучий, что-то говорил поверх лая собак и криков охотников, но был им чужероден, эволюционно ошибочен. Заревел тигр. Некрупный. Молодой совсем. Собак было слишком много, и тигр это знал. Одна овчарка уже тащила его за шкирку. Вторая дергала за переднюю лапу. Третья намертво вцепилась в спину, ожесточенно мотала головой: «Нет! Не отпущу! Долг!» Собаки рвали тигра и виляли хвостами. Возбужденно. Радостно. Они выполнили задачу хозяев. Они всё делали правильно. Они были хорошие, честные собаки. Охотники подбадривали их, тыкали тигра большими деревянными палками. Одна из палок рогаткой пригвоздила шею тигра к снегу. Тигр рычал. Пытался выбраться. Но не мог. Беспомощно бултыхал лапами в воздухе, как перевернутый на спину жук. Собак оттащили. Тигра связали. Дроздов сообщил, успокаивая то ли зрителей, то ли себя самого, что тигров отлавливают, чтобы передавать их потом зоопаркам страны, проводить научные исследования и вообще для сохранения генофонда. На экране застыла морда связанного тигра с широко открытыми глазами. Тигр не моргал. А потом картинка снова стала цветная, осенняя. Аглая сглотнула и отвернулась.