Аглая сглотнула. Бедро ныло, зато ногам холодно больше не было, кровь оттаяла, потекла, холодец вытащили из морозилки.
— Ты что глаза-то закрыла?! Как в атаку ринулась! Дымова, давай, соберись! На стартовую позицию! Кто за тебя нормативы сдавать будет? Пушкин?!
Аглая пошла обратно, хотела потереть бок, не стала. В углу едко, липко заржала Настька и хихикнула Наташка. Наташка? Аглая повернулась, встала на исходную.
— Аглая. — Надежда Петровна сменила голос — манную кашу на голос-аскорбинку. — Ну, давай! Ра-а-азбег, толчо-о-ок, полё-о-от, при-зем-ле-ние!
Вот и всё!
Аглая выдохнула, приготовилась. Разбежаться, оттолкнуться левой, правую вытянуть вперед, повыше, гранд батманом, перелететь, приземлиться. Вот и всё. Разбежаться, оттолкнуться левой… Аглая сглотнула, втянула потный воздух, побежала. Шаг, два, три… Перед перекладиной, обрадовавшись, что так хорошо бежит и даже не закрыла в этот раз глаза, Аглая затормозила. «Толчо-о-ок, Дымова! Толчо-о-ок!» — раздалось где-то сзади. Аглая спохватилась, присела, оттолкнулась… Правая нога выкинулась высоко, перелетела через перекладину, железом облизав внутреннюю сторону бедра, а вторая нога так и застыла в нелепом плие, не поднялась… Перекладина, недовольно звякнув, шлепнулась на деревянный пол, больно саданув по левой лодыжке. В этот раз слезы Аглая не сдержала. Прыснули, как кишки из раздавленного жесткой подошвой тапки таракана, мерзко и мокро.
Надежда Петровна медленно выпустила из надутых щек воздух — диафрагмальное дыхание Ди-нейки не работало, — безнадежно махнула на Аглаю рукой:
— Вон с моих глаз, Дымова! Я этого не видела! — Отрывисто, нервно засвистела. — Десять минут вышибал всем классом! Пивоваров, Богданова вышибают!
Аглая поджала губы, поплелась в середину спортивного зала, встала сбоку, рядом с Танькой. Только собралась вытереть потекший нос, как прямо над ней просвистел белый волейбольный мяч. Танька взвизгнула. Аглая среагировала позже своего тела. В вышибалы она играла едва ли не лучше всех во дворе. Пригнулась на автомате. Подняла глаза. Настька зырила на нее, оскалившись. Наташка стояла рядом с Викой и тоже… Аглая сглотнула. Петька мяч поймал, покрутил пальцем у виска:
— Эй, ты куда бьешь, Богданова! Дымова и встать не успела! В середину давай! — Швырнул в Мишку.
Тот отпрыгнул, захохотал. Аглая перескочила, развернулась, шмыгнула носом. Слезы высохли. Настька зыркнула, цокнула языком, но мяч кинула, куда сказал Петька, в середину. А Наташка, Наташка что-то шептала Ворониной и смеялась.
Наташка уронила щеку на правую ладонь, повисла, зевнула. Наташкина и без того выдающаяся ноздреватость дошла до предела. Наташкины ноздри напоминали двухголовое лохнесское чудовище, смотрящее в противоположные стороны одновременно. Пучок ее темных волос, свернутый распухшей плюшкой, съехал, болтался на шее, волосы спереди растрепались.
— Я сейчас засну, — зевнула Наташка еще раз и часто заморгала. — Ты к контрольной готова? Ничего не помню… Дашь списать?
Аглая поправила учебник алгебры на столе, пододвинула ручку, ничего не ответила. В класс вбежала Вера Владимировна. Вера Владимировна не ходила. Вера Владимировна бегала. Жила жизнь на двойной скорости. Обязанности завуча, математика с пятого по одиннадцатый, дочь, сын, плюгавенький, клопообразный, но собственный муж, фрезеровщик на заводе. Очень болезненный. Оля, у Гриши опять пиелонефрит. На больничном вторую неделю, да, совсем измучился. Дел в графике Веры Владимировны было раза в три больше, чем могло поместиться в астрономические двадцать четыре часа. Приходилось жить стремительно.
— Достали двойные листочки в клеточку! — Вера Владимировна водрузила на безукоризненно прибранный стол — ручка к ручке, учебник к учебнику — тетради. Коричневое клетчатое платье. Отложной белый воротничок. Три обтянутые тканью тон в тон пуговки на груди. Тонкий кожаный пояс. Юбка-полу-солнце. Башмачки на небольших каблучках. Ушки шнурков прилежно лежат на язычке, одинакового размера. Подстриженные под каре каштановые кудри. Чем короче волосы, тем меньше с ними мороки. Прическу Вера Владимировна никогда не меняла. Как ее в институте подстригли в случайной парикмахерской, так и ходила. Неброско, работать не мешает, минимум времени на мытье и укладку. Что еще нужно? С косметикой у Веры Владимировны тоже не задалось. Красила только ресницы. Ни маминых голубых теней, ни Марфушиных румян, какими промышляла биологичка, ни стрелок Ольги Николаевны. Но Аглая не сомневалась: Вера Владимировна у них самая красивая. Доставшаяся им своя собственная Мэри Поппинс. Одна на всю школу. В их дыру Веру Владимировну принес не восточный ветер из Вишневой улицы, а юго-западный, прямиком из Ленинки, лучшего педа страны. Пути распределения молодых кадров СССР были неисповедимы. Наташка хрустнула двойным листочком в клеточку. Скрепки тетради огрызнулись, содрали клок бумажной кожи на сгибе.