Аглая виновато помотала головой. Когда в Москве происходил переворот, по телевизору крутили «Лебединое озеро», а на Красной площади стояли танки, Аглая уже двадцатый час ехала в поезде Москва — Алушта и ела самые сладкие в своей жизни помидоры. Путч она пропустила. Даже не заметила, что уехала на каникулы из одной страны, а вернулась в новую, вроде похожую, но на самом деле совсем другую, расколдованную.
Путч Аглая не помнила. Зато она хорошо помнила помидоры. Помидоры не помещались ни в Вероничкину ладонь, ни в Аглаину, ни даже в мамину. Это были помидоры из одной из сказок народов мира, которую мама забыла ей прочитать в сиреневой книжке. Вот так взяла и самую важную сказку про сладкие помидоры пропустила. Это были такие-не-бывают помидоры.
Аглае и Вероничке выходить на станциях строго-настрого запрещалось: «Потеряетесь еще, поезд ждать не станет». Аглая и Вероничка прижимались носами и лбами к одуревшему от духоты стеклу купе, высматривали. Сами не знали что, но смотрели не отрываясь. Тетку с круглым, как арбуз, животом в Воронеже заметили сразу. Она стояла ровно посреди платформы, уверенно, твердо, мощной скульптурой центрального фонтана на главной площади. Вокруг нее вращалась вся станционная жизнь, жадная, пятнадцатиминутная, вокзальная.
— Па-ми-дО-О-О-О-Оры! — орала женщина — фонтанная скульптура, крутя головой вправо-влево, вправо-влево, но ни на шаг не сдвигаясь с места. — Па-ми-дО-О-О-О-Оры! Па-ми-дО-О-О-О-Оры! — Ее мегафонный, бескрайний голос медленно, протяжно взбирался на вершину буквы «О», зависал на ней, широко потягивался и с рыком катился вниз, налетая и на каждого человека на станции, и на каждого туриста в окне поезда, захватывая в лассо, притягивая к себе. Аглая и Вероничка видели, как тетя Зоя выскочила из вагона и, будто загипнотизированная, растолкав всех острыми локтями, подобралась к женщине — фонтанной скульптуре, поклонилась то ли ей, то ли помидорам и через секунду уже тащила к ним, да, да, к ним картонную, разваливающуюся от тяжести коробку.
Помидоры были размером с дыню, густо, жирно, нагло малинового цвета. Будто женщина — фонтанная скульптура капнула в красную, кадмиевую банку гуаши белой, размешала и помидоры раскрасила.
Аглая и Вероничка до этого никуда из родного города, кроме дачи, не ездили. Катили, перекрещенные три раза бабушкой: «Храни вас Господь, храни вас Господь, храни вас Господь», на неведомый юг, как в путешествие на другой конец земного шара, в сказку. Вместо скатерти-самобранки у них имелась палка варено-копченой колбасы, деликатес — у тети Зои школьная подруга на мясокомбинате работала, доставала по блату; вареные яйца, уставшие, побитые, но все такие же вкусные; запеченная Бабушкой курица, новогодняя роскошь вне графика. Мама и тетя не разрешали им выходить не только из поезда на остановках, но даже из купе. «Цыгане украдут! Они таких, как вы, светленьких, особенно любят!» Оставалось одно развлечение — смотреть в окно. Как в диафильме, когда мама устала, хочет спать и крутит колесо так быстро, что ничего не успеваешь рассмотреть, мелькал пейзаж. Березы, лиственницы, серые бетонные заборы быстро надоели, одно и то же. Но станции, станции не надоедали! Шумные, яркие, потные! А главное — беспринципно, непозволительно, не по-советски вкусные! Пухлые, с пушком, как на переносице, персики. Ядреные, плотные яблоки. Азовская тарань, в которой, как в ларце, прячется похожая на абрикосовый джем жирная вяленая икра.
Тетя Зоя зашла в купе, аккуратно, будто доверху, до кромки наполненный молоком бидон боясь расплескать, поставила коробку с помидорами на пол. Мама вернулась раньше тети, — проявив невиданную силу духа, она на гипноз женщины — фонтанной скульптуры не поддалась, купила сытное. Одними помидорами не наешься! Принесла запотевшую двухлитровую банку еще горячей молодой картошки с укропом и сливочным маслом. Картошка лежала в стеклянной пузатой банке, как в бане, нежилась: «Еще пару, еще! Тай масло, тай!»