Ксерокс облизал чернилами последний листок с вопросами и погас. Наверху затопали. Что это? Парамоновские сапоги?! Опять без сменки? Тетя Света выключила ксерокс: «Спи, сегодня никто тебя больше не побеспокоит, не пущу» — и побежала наверх, отдать куизнайт и Парамонову по башке дать, если чистый пол топчет.
Тетя Света посмотрела на часы. Без четверти девять. Нет, сегодня она сидеть столько не будет! Новый год на носу. Она весь первый этаж уже перемыла, пока они там вопросы гадали и песни в караоке горланили. Все новые учебники в шкафах разложила аккуратными стопочками. Всю пыль вытерла. Нечего больше вытирать. Маргарита Антоновна вон час как ушла, а ей что сидеть? Тетя Света допила третью чашку кофе. Кто там остался-то? Директор точно еще не спускался.
— О, Глашенька! — повеселела тетя Света, увидев спускающуюся со второго этажа уже одетую Дымову. — Ну что, расходитесь наконец?
Дымова посмотрела на нее как-то рассеянно, пожала плечами. Устала тоже, бедная. Вот и детям уже не в радость эти праздники!
— Нет, там еще сидят… — Дымова неопределенно махнула вверх головой.
— Сидят, значит… — Тетя Света вспомнила о последнем автобусе и о холодце, шанс сварить который таял на глазах, и безнадежно кивнула. — Вот как.
Тетя Света махнула Дымовой: иди, иди с богом, и прямо с чашкой недопитого кофе уверенно пошла наверх. В актовом зале еще тут и там валандались дети, играли в настолки. Директор полусидел на подоконнике, что-то объяснял хихикающей румяной Богдановой. В актовом зале было жарко. «Какая же Богданова толстая все-таки», — подумала тетя Света и нахмурилась. Жир — первый признак лени. Директор поймал озабоченный тети-Светин взгляд, кивнул на стол с мандаринами, но тут же все понял, махнул рукой:
— Идите, Светлана Сергеевна, конечно, идите! Я все закрою.
Тетя Света подняла в честь директора красную кружку Nescafe:
— За ваше здоровье! Спасибо!
Вот же как складно все получилось. Тетя Света радостно побежала вниз. Чего сидела, надо было с Маргаритой Антоновной уходить. Слава тебе господи. Хороший у нее начальник, золотой, на Гамильтона похож с десятидолларовой купюры. Гамильтонов у нее было пятнадцать штук. Директор шестнадцатый. Где такого еще найдешь?!
Жизнь, любовь, дачный сортир, всё — большая борьба. Голой заднице пряно. До Аглаи в сортире был Дед. На тонкой коже — конденсат, как на щеках, когда кашляешь, змеиная мазь уже не помогает, и мама заставляет над картошкой дышать.
Нос мерзнет, ночью на даче холодно. Хорошо, если успеешь накинуть тяжелый Бабушкин байковый халат. Не успела. Детское тело колотит дрожь. По руке кто-то ползет. Жук? Божья коровка? Бабай-ка пальцами мурашки перебирает? Жутко, но не смахнуть. Отпустишь подол — вся в говне будешь.
Первое правило дачного сортира — задержать дыхание. Аглая и Вероничка тренировались вместе. Раз, два, три… десять. Обычно хватало с лихвой. Не хватало, только когда ты переела конфет и у тебя кишечник слипся весь, полностью, совсем — тут как ни тренируйся…
Аглая таращится в темноту. Воздух заканчивается, вылетает со свистом, как из воздушного шарика. И до десяти недотянула. Ударяет кислый, теплый, упругий запах кала. Еще чуть-чуть и… Сосредоточиться. Сжать губы.
К запаху кала примешивается запах кошачьего ссанья. У майора кошка ходит ссать к ним на участок. Кошки ссут, говорит тетя Зоя, а девочки писают. Дед не против кошек. Он любит и кошек, и собак, и кроликов, и цыплят. Дед — друг всех живых существ, председатель местного отделения Всероссийского общества охраны природы. У него и значки есть с рогатыми оленями. Целая коробка. Дед самый большой друг живой природы, ему выдали много значков.
Аглая вылетает из сортира и надирается вкусным, как вареная сгущенка, ночным дачным воздухом. Так мама папе говорит, когда он с рыбалки приезжает: «Э-э-эх, надрались опять!» И Аглая понимает, о чем говорит мама. Аглая дышит и надирается запахами земли, лета, ночи и абсолютной свободы. Сортир еще и болтает без умолку. Сам с собой.
Ворчит, ругается, заливается глупым смехом. Никогда не замолкает. Но из сортира можно сбежать. Хлопнуть деревянной дверью. Сделать глубокий вдох. А от Настьки сбежать нельзя. Настька ее везде преследует. В школе. На фабрике. Распахивает обратно деревянную дверь. Бежит следом. Смеется сортирным смехом, кислым, тошнотворным…