Самая настоящая, взаправдашняя, толстая, кожаная Бабушкина.
И маленькую собачонку.
Роль маленькой собачонки искусно исполнял резиновый щенок с черным ухом и пятном на спине. Шарик из «Котенка по имени Гав».
Аглая выдавала Вероничке четыре зеленые квитанции — разрезанные на квадратики обложки пожелтевших тетрадей в двенадцать листов. Дед откуда-то притащил целую стопку. Кто-то выбросил. Дед подобрал: «Буржуи проклятые. Хорошие вещи выбрасывают». Дед от буржуев много нужного спас, хранил на балконе. Найденный на помойке старый, но даже не треснувший унитаз. Две стертые шины от «Волги». Ведро с черноземом для тюльпанов на весну. Облупленный стол-книжка, которому обещали, что он однажды переедет на дачу. Железный бикс, цилиндр с дырками по стенкам: «Рыбу коптить будем». Все, что у Деда на балкон не помещалось, он привязывал тросами по периметру: деревянные ящики для рассады, строительную каску, жестяные банки из-под зеленого горошка, покореженный дорожный синий знак со стрелкой, указывающей воронам и голубям, как балкон облетать. Поверните направо.
Старый дедовский чемодан давно выкинули. Сетка для яиц валялась за дверью. Яйца теперь продавали в картонных упаковках. Дед в них выращивал весной рассаду: помидоры, огурцы, перец. Пластиковая авоська пухла от уже прочитанных Бабушкой выпусков «Семи дней». Только картонка от детских игр и осталась.
Аглая достала из шкафа картонку. Бабушкина шляпка от одиночества выцвела, а Вероничка все-таки завила на ней перья. Аглая попробовала их распрямить, но они не распрямлялись, собачьим хвостом сворачивались обратно. Придется искать другие перья, другую шляпку. Когда Аглая убирала шляпку обратно, увидела, что клетчатая подкладка в картонке треснула, топорщилась, из-под нее что-то торчало. Аглая поддела пальцем подкладку, вытащила сложенный в четыре раза листок. Развернула. Из листка выпало нарисованное простым карандашом бумажное сердце. Сердце-айва с тонкими нитями капилляров, ветвями вен и рогатыми трубками. Анатомически точное. Красивое. На листке было написано:
Дорогая моя Нина,
ангел мой,
родная моя,
хочу, чтобы сердце мое было с тобой.
Ему только с тобой и спокойно.
Храни его.
Я обязательно вернусь за ним.
Жди меня,
твой Николай.
5 мая 1943
Курск
Аглая часто заморгала. Николай? Она попыталась и не смогла вспомнить, как зовут Деда. А потом быстро засунула письмо и сердце-айву обратно под клетчатую подкладку, прикрыла трещину шляпкой, спрятала картонку в шкаф и, зажмурившись, вытерла о футболку руки, будто они были грязные. Не Николай. Деда звали не Николай.
Люся, немолодая шмелевидная женщина, вои ственно ударила по педали швейной машинки. Игла зажужжала по золотой ткани с графичным узором из шестиугольников. Всем в городе нынче хотелось золотые шторы. Одной рукой Люся направляла полотно, другой держала тлеющую полувыкуренную сигарету. Сигарету Люся засовывала в рот, затягивалась, чмокая, вынимала, давила на педаль.
— Чё надо? — Люся сняла ногу в кисловодском тапке цвета фуксии с педали, вполоборота повернулась, свесила руку с сигаретой со стола, окурком ваяв девчонку на мушку. И чего эта выскочка приперлась? Видела Люся ее мать на собрании, интеллигенты чертовы, позаканчивали московские университеты, возомнили себя невесть кем. Тоже мне «пример для подражания». Настена права.
— Я… заказать костюм. Для сп-п-пектакля, — промямлила девчонка.
Еще и заика, вот же, и это ее-то в первый состав вместо Настены? Люся презрительно помотала головой.
— Мы «Федота-стрельца» в школе ставим. Я голубица. Мне нужен голубой комбинезон и маска. Вот. — Девчонка протянула Люсе разлинованный листок с эскизом.
Люся размашистый очерк узнала. Классная. Вкус у нее есть, тут Люся не спорила. Но для кого наряжается, спрашивается? Старая дева! У нее даже мужа нет. А, так вот в чем дело, догадалась Люся, она, видно, такую же, как сама, моль бледную в любимицы себе выбрала, боится красивых девок, как ее Настена. Люся молча посмотрела на протянутый рисунок — лосины, кофта, маска в перьях, ничего сложного, — но листок не взяла.
— Это ты-то голубица? — Люся сделала последнюю затяжку, вдавила окурок в янтарную щербатую пепельницу. — Не смеши меня. — Люся хмыкнула, в пепельницу сплюнула. И тут же пожалела. Запудренный синяк на скуле еще скулил: рука у мужа была тяжелая, чугунная. — Не возьму. — Люся медленно потянулась за изумрудной пачкой сигарет Salem, вытащила одну, щелкнула зажигалкой, затянулась, надев одну пухлую, будто осой укушенную губу на другую, медленно выпустила смолистый дым.