От черной Библии и черного платка веяло нехорошим, жутким, потусторонним, гоголевским. Когда Бабушка каждый вечер забиралась на кровать, стараясь держать сгорбленную спину прямо, смотрела на закатывающееся за панельки солнце, три раза крестилась, вслух благодаря Бога за еще один прожитый день, страшно не было. Благодатно было, спокойно, хорошо. Аглая Бабушкины разговоры с Богом не понимала. Что это? Глупость? Недостаток образования? Языческие суеверия? Но на Бабушку за веру в Бога, как Дед, не злилась. Бабушка верила искренне, тихо, бескорыстно. Ничего от Бога не ждала. Ничего никогда не просила. Смерть всех, кого любила, принимала как должное. Все у нее было в жизни как должное.
Даже война. Бабушка Бога только благодарила всегда. За то, что уже и так произошло. И за то, что Аглаю в гимназический класс взяли. «При чем тут Бог? — думала Аглая. — Бог, что ли, тест писал?» И за то, что папа плотничал да полпальца себе отмахнул. Слава тебе, Господи, что сознание не потерял, до про мочу вспомнил, на даче-то даже перекиси не было. Обошлось. А что коротким палец остался безымянный на правой руке, так и что, не указательный же. Спасибо, Господи! И когда картошку колорадский жук всю поел, сказала, что Бог нам урок послал, напоминание: когда человек слишком сыто живет, слепнет, перестает видеть важное, а и хорошо, проживем, в сорок втором выжили на гнилых картофельных очистках, что они с мамочкой в поле выкапывали, когда немец уже близко подошел, так близко, что в воздухе жирно размазанная по весне смерть стояла. А сейчас? Сейчас грех жаловаться. Все хорошо.
Но даже если поверить Бабушке, что Бог всегда лучше знает, как надо знает и что не было бы Бога, и Бабушки бы не было, и мамы, и тети Зои, и Веронички, и ее, Аглаи (дура Казанкова!), от Библии все равно было жутко. Аглая боялась до книги дотрагиваться и даже просто на нее смотреть.
Бабушка на виду книгу не хранила. Прятала в серванте за непрозрачной дверцей на верхней полке, закрывала на ключ, два раза поворачивала. Ключ оставляла в личинке, Аглае и Вероничке лазить туда не запрещала, но они и сами не лазили. Сервант был большой, нарядный, там было на что и без Библии полюбоваться.
Сервант занимал почетное место в углу возле окна, величаво, свысока озирал комнату, благосклонно отражая стеклом и лаком восхищенные взгляды солнца. Рыже-красный, цвета жеребца д’Артаньяна. Натуральное дерево. Тонкие прочные конусообразные ножки. Твердый запах лаврового листа. Совершенство, в котором иногда заводилась платяная моль. Дорогой, многоуважаемый сервант!
Три просторных ящика с квадратными дверцами внизу. В двух левых — белье и скатерти. В складках нижней скатерти Бабушка прятала рыжие десятирублевки и сиреневые по двадцать пять с изображением Ленина, бюджет на похороны. Когда Союз рухнул, достала, ласково погладила Ильича по лысой голове, отдала Аглае и Вероничке в магазин играть. Начала копить на гроб новой городской серией: Владивосток, Великий Новгород, Красноярск. Третий ящик пустой. Темница. Аглая и Вероничка туда по очереди друг друга засовывали. Одеяла, перекинутые через растянутые хлопковые колготки-макаронины и завязанные на талии бальными платьями, приходилось, конечно, снимать. Темница не предназначалась для нарядов принцесс.