Храм высокий. Лестница большая, белокаменная. Ноги в валенках поднимаются плохо. Снег на них не тает. Бабушка идет медленно, останавливается, ждет Аглаю. В храме пахнет смолой, можжевельником, хвоей, как в лесу на даче. Аглая хочет стянуть жаркую шапку, Бабушка останавливает, качает головой: «Нельзя волосики Богу показывать». Аглая думает: почему Бог не любит волосы, а потом смотрит по сторонам? Везде люди с плоскими лицами, плоские, хмурые, золотые. Наверное, один из них Бог. Но который? Тот, что с лбом дяди Валеры и лысиной, или тот, что кучерявый, с волосиками, правил Боговых не знает? Аглая не успевает понять. Шух-шух. Аглая чувствует старуху спиной через белую майку, заправленную в трусы, через толстый серый свитер с гусятами, через шубу-скафандр. Старуха их догнала, Бабушку у нее отнимать пришла, чтобы Бабушка их Богу ватрушки пекла, а не им с Дедом. Аглая вжимается в Бабушкины коленки. Старуха шаркает мимо, задевает Бабушку за рукав. Старуха без тулупа. Желтая рубашка с короткими рукавами поверх байковой кофты. Длинная черная в пол юбка. У старухи в руках часы с кукушкой. Одна стрелка на трех, другая на девяти. Часы стоят. Кукушка выпрыгнула и не успела спрятаться, замерзла. Бабушка шепчет: «Погоди, Агуленька, мне свечки поставить за сестер нужно, за братьев и за мамочку. Прабабушка твоя, царство ей Небесное, умерла ж сегодня, помолиться за нее нужно. Постой тут у Николая Чудотворца». Бабушка уходит. Аглая стоит и думает, что прабабушка была давно и умерла давно, не могла сегодня умереть, а может, и могла. Аглая совсем во времени запуталась, как в резинках. У Николая Чудотворца взгляд испуганный, твердый, в руках — книга. Как у Бабушки книга, темная и с крестом. Аглая оборачивается, хочет спросить, какие чудеса сотворил этот дядя и он ли и есть Бог, но Бабушки нет. Аглая выходит из-за колонны. Бабушка! Бабушка. Бабушки нет, перед ней старуха.
Аглая хмурится. Старуха слепо смотрит мутными бульонными глазами поверх Аглаи. Покачивается. Старуха жилистая, как гусеница. Та гусеница, которую Аглая перепутала с огурцом и случайно в детстве съела, а потом за занавеской пряталась, так ей стыдно было, какая она глупая — гусеницу от огурца не отличает. Аглая не моргает. Опять холодно. Только щеки, хомячьи от повязанного шарфа щеки жгутся, кусаются. Аглая съела гусеницу, гусеница вернулась съесть Аглаю. Старуха открывает рот и застывает. Аглая не может сглотнуть. У старухи выросли зубы. Белые, молодые, не свои.
«Ну вот ты и пришла, крохонька. К Богу пришла». Старуха протягивает к Аглае руки. Слепо трогает воздух. В жмурки играет. Водой себя назначила. Глаза бульоном залила. И ей бежать бы, прятаться, звенеть колокольчиком. А она застыла, как дядя на иконе, что чудеса творит. Шапка. Запястья в лентах. Щеки. «Жжешься ты вся, крохонька! Это дьявол, крохонька, дьявол выходит у святого Николая Угодника». Рука у старухи ледяная, будто ей окорочка замороженные лентами привязали, а не ладони. «Отыйди, крохонька, отыйди». У старухи все время трясется голова. «Вот так, вот так». Старуха разворачивает Аглаю лицом к Николаю Чудотворцу, разевает ладонь, кладет на затылок, давит. Тело кланяется и падает на колени: «Кланяйся, кланяйся, крохонька. Дьявола поклонами изыдем. Путь к Богу смирением полон, крохонька, смирением, головоприклонени-ем. Чудотворец высокий, а ты низко кланяйся, низко. Его замолить нужно. Во имя Отца и Сына и Свя-таго Духа, ныне и присно и во веки веков. Аминь. Во имя Отца и Сына и Святаго Духа, ныне и присно и во веки веков. Аминь. Одной это все нужно, одной, крохонька, к Богу прийти. Есть то, что одной нужно сделать». Аглая плачет. Не плачет даже, вопит. Как Вероничка, когда у нее мандарины Бабушка забирает. Но Вероничка громко вопит, а Аглая молча. Бесшумно, бесслезно. Никто не видит. Даже чудотворец с книгой. Глаза же сухие. Он ее поклоны считает. «Раз, крохонька. Два, крохонька». Рука у старухи каменная, твердая, кланяет ее и кланяет. Вниз, вверх, вниз, вверх. Аглая все орет, безголосо и дико, но никто не слышит. Так и не увидеть ей Бабушкиного Бога. Только ноги чудотворца этого, который знает, что может совершить чудо, заставить старуху исчезнуть, но ничего, ничего не делает. Щеки красные и болючие. Это дьявол ест ее, с щек кожу обгрызает. И темно. Так темно! И Бабушку, старуха ее Бабушку съела уже и ее сейчас съест. Аглая падает в пол, а потом взлетает. Прямо в небо. В ласточкино гнездо. Там светло и Бабушкой пахнет. У Бога она. Он все-таки в ласточкином гнезде живет. Взял Он ее к себе, она с птенцами голову высовывать будет, желтый рот разевать. Бог ее Бабушкой обнимает. А потом оказывается, что это опять не Бог. А Бабушка ее на руках несет, прочь от старухи, прочь от Николая Чудотворца, прочь из храма. Бабушка спасла своих братьев, сестер, мамочку и теперь ее спасает. Аглая слышит, как старуха кричит им вслед что-то и принимается за свое «Га-га-я-га-га-я-га-га».