Они с Бабушкой выбегают на улицу. Аглая плачет и плачет, но слезы все не текут. Слезы скопились внутри, спрессовались, превратили ее в соляную девочку-свистульку. Такие мама им с Вероничкой пекла из соленого-соленого теста, а они потом их раскрашивали. Аглая смотрит Бабушке за плечо на храм и не моргает. Веки окаменели. Бабушка ее затылок крепко держит, отогревает. У нее рука теплая, живая, настоящая, своя, не пришитая. А Аглая никак понять не может, на этом они свете или уже на том, где Бабушка у нее мамой будет.
Аглая больше с Бабушкой смотреть Бога не ходила. А потом и вовсе стала атеисткой, как Дед. Только старуха ей по ночам все снилась. Смотрела мутными бульонными глазами, жилисто изгибалась, грозилась Бога показать.
Вероничка сказала, гадать нужно сегодня.
— Почему сегодня? На Крещение обычно гадают, ты все пропустила. — Аглая боролась с засохшим мандарином. Кожица папье-маше — слои старых газет «Известия», «Советский спорт», «Труд», как кремом промазанные густым ПВА, — надежно спрятала сочное, сладкое, гудвиновское. Гудвин вручил ей мандарин у выхода, поцеловал в макушку: «Я позвоню». Мандарин засох. Он не позвонил.
— Потому что… — Вероничка поморщилась. — Потому что… Сама, что ли, не понимаешь? Мы одни дома…
Мандарины Вероничка не ела. У нее была сильная аллергия на цитрусовые. С детства. Съест дольку — через минуту щеки как собачьей щеткой-пуходеркой расцарапаны. Вероничка, когда была совсем маленькая, не знала, что мандарины ей нельзя. Покрытая красной коркой кожа, зуд и мандарины никак не объяснялись в Вероничкиной голове причинно-следственными связями. Вероничка продолжала таскать мандарины, тетя Зоя и Бабушка продолжали вести безуспешную антимандариновую кампанию. Когда очередная битва проигрывалась, орущую воздушной тревогой Вероничку — ВНИМАНИЕ! ВНИМАНИЕ! Граждане! ВНИМАНИЕ! ВНИМАНИЕ! — отпаивали настоем корня одуванчика и лопуха. Брали с Веронички клятвенное обещание больше никогда, никогда мандарины не есть. Вероничка обещала, что не будет, но ела.
— У Машки тетка гадает, я все записала. По пунктам. — Вероничка ткнула Аглае блокнот с фотографией Андрея Губина на обложке прямо в нос. Губин ничем не пах, смотрел точно как Аглая на Вероничку — презрительно, с ухмылкой.
Детский сад какой-то. Аглая покачала головой: не буду я гадать, сама гадай, ножом срезала кусок корки, проверила — внутри оранжевое и живое, и принялась дальше сковыривать мандариновую скорлупу.
— Откажешься — ты мне не сестра.
Вероничке только исполнилось четырнадцать.
Бабушка надеялась, что характер у нее с возрастом смягчится. Но ничего у нее не смягчилось, Вероничка только еще вреднее становилась с каждым годом. Когда приехала на зимние каникулы в этот раз, велела ни с того ни с сего всем называть ее Ника. «Са-мофракийская, что ли?» — усмехнулся Дед. «Ника», — твердо повторила Вероничка и перестала на Вероничку откликаться.
— Гага, ну пожалуйста! Это же весело! И полезно! Тебе что, совсем ничего узнать не хочется? — Вероничка вылупила на Аглаю цвета сосновой коры яркие лесные глаза.
— Ничего, — я отрезала Аглая.
Настьке он звонил теперь, наверное, а не ей. С Нового года она один раз была наедине с Гудвином. Он читал ей «Пир» Платона: «Красота тела дает импульс душе к познанию. Ты рыбу любишь? Ты себя любишь! Ты любишь вкус рыбы на языке своем. Я люблю мед, Аглая. Я не люблю рыбу». А потом уперся носом в макушку, постоял так с секунду и вручил мандарин. Мандарины с Нового года остались. Тетя Света велела всем раздать, а то они уже засыхать начали.
— Гагачка, ты подумай хорошенько, ну, что там тебя интересует, как спектакль твой пройдет. Или, это, дадут тебе твою стипендию в конце года…
— Ай! — Мандариновая корка саданула под ноготь острым жалом, обожгла.
Вероничка воображала себя очень взрослой. Восьмой класс. Розовый свитер. Такой розовый, что глазам больно. Джинсы с высокой талией. Дядя Валера теперь летал в Китай. Военная авиация эволюционировала в челночную, процесс перехода из одного вида в другой прошел бесшовно. Возили всё: от кожаных курток и видиков до подержанных праворульных японских автомобилей.