Деловая, несентиментальная, цельная, Серафима Сергеевна бесконечно находилась в движении и поиске допфинансирования для школы: на доплату учителям, на ремонт, на поощрение проявляемой педагогической инициативы. Вере Владимировне выделяла ресурсы на поддержание умирающего олимпиадного движения. «Верочка Владимировна, я тебе в сетке расписания поставила четыре часа на олимпиаду в следующем месяце, а секретарь дипломы вам закупит, цветные!» Надежде Петровне помогала устраивать межшкольные спартакиады: «Наденька Петровна, я в ЖЭКе краску достала, мы сделаем тебе на стадионе к спартакиаде новую раз-метку». Ольге Николаевне обеспечивала реквизит для спектаклей: «Оленька Николаевна, вам завхоз привез с дачи старую дверь, как ты просила. И самовар».
Серафима Сергеевна Ольгу Николаевну уважала от души, проникновенно: не опаздывает, работает в школе уже пятнадцать лет, делает невозможное — вовлекает в общественно-культурную деятельность людей, наименее к этой общественно-культурной деятельности предрасположенных, подростков. Недоразвитая префронтальная кора. Не налаженные нейронные связи. Продуваемое гормональным шальным ветром нестабильное эмоциональное состояние. Общая бессмысленность существования. Как Ольга Николаевна заставляла подростков участвовать в спектаклях, оставалось для Серафимы Сергеевны загадкой более неразрешимой, чем сворачивание белка в уникальную трехмерную форму. А еще Ольга Николаевна никогда не болела. Один раз Серафима Сергеевна силой выпихала ее домой, когда Ольга Николаевна заявилась в школу с распухшей щекой Бармалея, настолько огромной и страшной, что увидевшая Ольгу Николаевну первоклашка разрыдалась. И в декрет, опять же, Ольга Николаевна не сбежала. И на рынок торговать лосинами не ушла. И за границу не уехала, как эти… предатели. Женщина надежная, бездетная, истинно русская, та, что и коня, и в избу, и активное участие в общественной жизни. Единственное, что Серафиму Сергеевну в Ольге Николаевне немного смущало, так это экзальтированная, иррациональная любовь к депрессивной русской литературе. Серафима Сергеевна была по образованию биолог, к гуманитарным наукам относилась настороженно, а если быть совсем честной, с глубоким презрением. Все, где невозможно вывести общий случай, считала не наукой, а фикцией, обманом населения. Но что поделать, приходилось изображать заинтересованность. Серафима Сергеевна крепко пожала Ольге Николаевне руку, притянула к себе.
— Не подведи, Оленька Николаевна, администрация у нас сегодня, важные люди. — Серафима Сергеевна опять закатила глаза, мысленно помолилась ангельско-криминальному профсоюзу и еще крепче сжала руку.
— Конечно, не беспокойтесь, Серафима Сергеевна, мы с ребятами отлично подготовились! У нас текст в этом году живой, веселый, им… — Ольга Николаевна покосилась на нового мэра, под правым ухом у которого зловеще чернела запекшаяся на шраме кровь, но обращать взор к небесам, как директриса, не стала. — Понравится.
— Ну вот и славно! Я в тебе не сомневаюсь! — Серафима Сергеевна улыбнулась и, сев на первый ряд возле мэра, принялась рассказывать про планы реконструкции актового зала: — Во-первых, Александр Федорович, нужно перетянуть линолеум, видите, вон там у сцены уже дыры образовались…
Ольга Николаевна с любовью погладила фотографию улыбающегося Филатова в черной водолазке. Журнал «Юность» № 3,1987 год, страница 46. Посмотрела на сцену, кивнула Матвею. Начали!
— ..Федот-стрелец, удалой молодец. Был Федот ни красавец, ни урод, ни румян, ни бледен, ни богат, ни беден, ни в парше, ни в парче, а так, вообче! — Яркая рубаха. Скоморошья шапка с бубенчиками. Матвей — скоморох говорил громко, бойко, чеканил слоги.
Ольга Николаевна покосилась на мэра. Тот скривил тонкий рот в подобии улыбки и закивал окровавленным ухом в такт филатовскому тексту. От бритвы, подумала Ольга Николаевна. Не дрался же, в самом деле. Или дрался?
— Служба у Федота — рыбалка да охота. Царю — дичь да рыба, Федоту — спасибо! — Петя — Федот в черных сапогах и белой косоворотке достал из широких штанин зеленый водяной пистолет, прицелился в Матвея, пульнул.
Зал захихикал, мэр ткнул в Петьку пальцем и шлепнул себя по коленке: «Хорош!» Серафима Сергеевна тоже улыбнулась, вероятно мысленно выбирая цвет нового линолеума. Дуб медовый, венский или все-таки лучше орех, как думаешь, Оленька Николаевна? На сцене появился Мишка-царь. Колготки, шорты, красная расшитая искусственным мехом мантия. Ухо мэра на секунду исчезло из поля видимости. Мэр наклонился к Серафиме Сергеевне и, шепнув: «На нашего ж похож!» — хрюкнул.