И Гудвин колол. Настька ему все рассказала. На следующий же день. Но Гудвин Аглаю не возненавидел, как Ольга Николаевна. Наоборот. Хвалил больше обычного. Случайно дотрагивался в коридоре. Грел руки в ладонях, когда прощался: «Ты чего такая холодная?» Подарил просто так, без повода, новые варежки и дорогую красную помаду, первую в Аглаиной жизни: «Ты уникальная, А. Ты должна об этом помнить. Ты не такая, как все, А».
Он теперь называл ее А.
«Ты самая первая, понимаешь? А. Моя А. Не переживай. Это тоже опыт. Сильный человек не тот, кто не падает, а тот, кто после каждого падения встает. Будь сильной. И взрослой. Не веди себя как ребенок. Не поддавайся на провокации. Не разрешай шершням разрушить твой мир, забраться внутрь, уничтожить. Шершни бесполезные, докучливые, у них одна цель — разрушать. Шершни никогда ничего не создают сами. Только разрушают. Ты умнее других, А. Я знаю, каково это — быть умнее других. Таким, как мы, в школе невыносимо. Я знаю, знаю, потерпи. И еще. Никому ничего не доказывай. Никогда не доказывай. Они этого не заслуживают. Скоро в Петербург, на конкурс чтецов. Соберись, нужно подготовиться. Вот где ты возьмешь реванш!»
Антигистаминное сработало. К февралю все наладилось. Даже Ольга Николаевна оттаяла, списала Аглаин провал на семейную трагедию и болезнь, бедная девочка, закрыла Аглаины точки пятерками за выдающиеся сочинения по «Войне и миру». Аглая единственная из всего класса прочитала весь роман. Два раза. Не пропустив ни одной военной сцены. А еще Аглая научилась красить губы и мокро, маль-вово целоваться, правильно. По-французски. Яд рассосался, укрепил организм, оказал не смертельное, а живительное действие — то, что не убивает нас, малютка брауни, делает нас сильнее. Главное — дозу правильную рассчитать. Яда. Да. Правильную дозу яда.
Глава восьмая
Яд
Маленькой Аглая ненавидела одного человека на свете — тетю Алю из «Спокойной ночи, малыши!». Не всегда. Не каждый день. Но так крепко, так по-детски искренне и обидно, как Вероничку тогда летом в зоопарке.
Вероничка гнусаво и яростно воет. Прохожие останавливаются, косятся на тетю Зою, осуждающе цокают: «Женщина! Женщина! Что вы? Очнитесь! Ребенка успокойте своего!» Тетя Зоя на прохожих не смотрит, на «женщину» не откликается, ее не так зовут. Тетя Зоя вглядывается в наполовину съеденный стаканчик сливочного мороженого, растекающегося белой пеной по асфальту. Диагноз: эпилепсия посмертно. Вероничка мороженое не лижет. Вероничка мороженое заглатывает, откусывает как калорийную булочку, махом. Вероничка маленькая, а рот у нее открывается широко, как у бегемота. Тетя Зоя протягивает к Аглае руку. Аглая мотает головой, пальцы давят вафлю. Мороженое мнется. Ни за что! Ее стаканчик еще совсем целый, даже вафлю откусить не успела! Она все рассчитала, стаканчика должно хватить до вольера с жирафом. «Ну ты же уже большая и видишь, как она плачет, Глаша». Она же уже большая. Она видит, как Вероничка плачет.
Аглая ненавидела тетю Алю из «Спокойной ночи, малыши!» так же сильно, как в пять лет Вероничку, съевшую ее стаканчик мороженого, и тетю Зою, заставившую этот стаканчик Вероничке отдать. Гнусаво и яростно. Ненавистью пятилетнего ребенка, который первый раз в жизни столкнулся с несправедливостью мира и от несправедливости этой ошалел.
Как только самовар превращался в цветок, цветок — в месяц, месяц — в улитку, улитка — в колокольчик… Как только открывался синий пластилиновый занавес, а перед телевизором усаживались довольный жираф с утиной мордой, кукла с плотной, как Дедова обувная армейская щетка, челкой, мишка на несбывшейся мечте — коне-качалке и слоненок, сбежавший из «Тридцати восьми попугаев», Аглая замирала, знала, сейчас все решится. Время мягким, хорошо размятым пластилином размазывалось по экрану и на глазах твердело. Аглая, не моргая, заклинанием повторяла про себя: тетя Валя, тетя Лина, тетя Таня, дядя Юра, тетя Валя, тетя Лина, тетя Таня, дядя Юра. Повторяла, но уже чувствовала скрутившимся панцирем улитки животом — заклинание сегодня не сработает. Пластилиновый экран превращался в настоящий, щелкал и показывал ее, робота — вершителя судеб миллионов советских детей, женщину с начесом, как у французского короля, и синими тенями. «Здравствуйте, мои маленькие друзья!» В носу першило, как в горле, когда болеешь и ходишь с замотанной бабушкиным белым пуховым платком шеей. Губы склеивались. Глаза за пеленой слез видели мутно. Но перепутать было невозможно. На экране была она, мультфильмо-ненавистница, Гингема Первого канала, тетя Аля.