Дверь фабрики железная, тяжелая, как в пельменной, только без панталон. Дверь громко хлопает, будто кто-то выстрелил в живое сердце Железного Дровосека. Бах! Дровосек повержен и больше не жив. Он теперь просто железо. Фонарный желтый свет перед входом без конца вздрагивает, никак не справится с дрожью. Бабушка растерла бы его змеиным ядом, укутала в свой белый пуховый платок — сахарную вату, надела бы на него шерстяные носки и напоила бы чаем с малиновым вареньем. Аглая закрывает глаза. Белые зубы Маргариты Антоновны улыбаются ей. Они занимают половину лица Маргариты Антоновны. У Маргариты Антоновны очень большой, пеликаний рот, когда она улыбается. В нем много белых зубов. «Go on, A-Glay-Ye! Show them how it’s done!» Она кивает и показывает им, как это делается. О Captain! Му Captain! Выученного текста ей почти хватает до дома.
«Давай полежим», — говорит Гудвин. И они лежат. Она — солдатиком. Руки по швам. Он — полусидя на подушке, согнув правую ногу в колене. Они на физкультуре так суставы разрабатывают. Он курит сигарету за сигаретой. Camel. Неправильный верблюд. «Сегодня было получше. Нет?» Она молча смотрит на него. «Ну что ты никогда ничего не говоришь?» Она ничего не говорит, потому что боится. Боится, что он узнает: она дефектная и у нее в теле отломанные застрявшие пластиковые части. «Ты слишком напряжена всегда. Секс — это про расслабление, малышка-брауни, про внутреннюю свободу, понимаешь? Нельзя, чтобы они залезли тебе в голову, в тело, ты должна научиться блокировать их. Вот Уитмен был свободен. Мне понравилось, как ты перевела первые две строчки! „О Капитан! Мой Капитан! Закончен страшный путь, / Корабль все дыбы превозмог…" Вот это очень хорошо, гениально, А! Дальше — плохо. „Трофеи выбрал Бог"? Это самодеятельность. Подумай еще. Ты гораздо способнее остальных. И я таких заданий не даю, она не потянет, зато… — Он улыбается и прерывает фразу. — Ты знаешь, отсюда, — он вытягивает вперед руку, — вон там, видны Полинины окна. — Он улыбается, обнимает Аглаю, целует в две макушки. — Сейчас я расскажу тебе сказку, А. Только укрою сначала. Ты замерзла вся. Вот так, смотри, я соберу все твои мурашки, одна, две, сразу сто! Спрячу их у себя. — Он укрывает ее одеялом в мятом пододеяльнике, прикладывает ладонь к груди, туда, где римляне носили луковицу гладиолуса, амулет от сердечных ран. — И расскажу тебе сказку. Про пчел. Про улей. Про матку. Про шершней. Почему ты смотришь так удивленно? Да, на улей иногда нападают шершни».
Глава девятая
Шершни
Глаза пса смотрели на проходящих людей пусто, слепо, сквозь. Жить на вокзале значило наблюдать человеческую комедию каждый день, ничему не удивляться. Сумки. Чемоданы. Угрюмая усталость. Два часа в день в одну сторону. Два часа — в другую. Людям на вокзале было не до жизни, тем более не до собак. Особенно таких, как он. Дворняжка, скрещение одной бездомности с другой. Когда-то палево-рыжий окрас — сейчас серо-буро-черный. Времена года наросли грязью на шерсти, как кольца на деревьях. Кто их считает? Молодой еще, но давно не щенок. Его обходили стороной, как люди обходят стороной все, что не вписывается в их картину мира. И ты с этим ничего не поделаешь. Если человек решил жить в мире без бездомных собак, он живет в мире без бездомных собак.
Но пес не жаловался. У пса был Пирогов, дежурный по станции. Пирогов жил в мире, где бездомные собаки как раз были. В мире Пирогова не было женщин. Женщин Пирогов одновременно презирал и боялся. «Зря баб из изб выпустили», — говорил Пирогов псу, грызя колбасные сухарики «Три корочки». Пес мизогинную повестку Пирогова поддерживал, вилял хвостом, получал в качестве поощрения партийной лояльности угощение. Баб обратно в избы, псу — сухарик.
Пирогов редко причесывался и еще реже брился. Забывал. «Чего ты ко мне пристала? У меня другие приоритеты, Галина!» — парировал Пирогов билетчице, отчитывающей его за прореженную клоками — то ли случайно, то ли нарочно, сказать сложно — бороду. Зато Пирогов не забывал кормить пса. Три раза в день. Все по-честному, брателло. Бутерброды с ливерной или докторской колбасой на завтрак. Шаурма или беляши на обед. Сухарики в полдник. Гречка с тушенкой на ужин. Два дня через два. Пирогов дежурил сменами.