– Спрашивай!
– А чего это вы на всех не похожи? Кто ваш отец?
Захохотал Пушкин, запрокинул голову в синее небо, увидел: тучи с юга идут чёрные.
– А мой батюшка тут не повинен. Это всё матушка мне подарила. Её дед оттуда, – и указал в сторону тучи.
Ничего не понял Антон, но спросить не постеснялся:
– Так как же его звали тогда?
– Абрамом Ганнибалом, – сказал главнокомандующий над саранчой, садясь в коляску.
Чудной был гость, – решил Антон: вроде и наш, а вроде и не наш. Но раз Абрамом его прадеда звали, значит, наш. А Ганнибалом – это уже не наш...
Через два года граф Воронцов вновь вспомнил про Антона. В Аккерман на переговоры с турками граф взял молодого дерзкого пастуха, чтобы тот долго помнил, как графу пенять. Антона с его овцами прикрепили к обозу: чтобы мясо свежее к столу было каждый день.
Как оно там вышло, только и в Варну, и после в турецкую кампанию, и на Кавказ – всюду следовал Антон за хозяином. И уже не овец таскал за собой, а ружья да порох. Бог его миловал до самого похода на аул Дарго, где засел Шамиль. Знатная была сеча. В ичкерийских лесах горцев было понатыкано, как камней на перевалах. Антона так покалечили, что едва остался жив. Граф, получил после Дарго титул князя...
Светлейший заботился о своих крепостных всегда, берёг мужика, как орудие труда и посредника в умножении своих несметных богатств. Но к Антону у него особое отношение было. Помнил, что когда семя стало созревать, потянуло его избавиться от распиравшего и волнующего чувства...
Хороша была Марфуша, на ней и остановил свой взгляд. Помнил её даже в Англии, где обучался наукам, – потому, что первая была в его сладостных утехах, в которых после уже не сдерживался. Марфушкой пользовался до тех пор, пока её брюха не было видно. А как стало явно выпирать из-под рубахи, услали Марфу подальше с глаз, на овчарни в степь. Там она и опросталась.
Когда много лет спустя, набирал крепких и сильных крепостных для своих революционных дел в южных краях, обратил внимание на подростка, который иного кроя был, не крестьянского, тонкой кости. Нахмурился граф:
– А этот, хлипок ещё, да и мал.
– Не вели, граф, отсылать, – бросилась в ноги бабка.
– Говори!..
– Сирота он, дочки Марфушки сын, померла родами.
– А ты кто?
– Ваши мы, овец пасём в степу.
– Пусть и он пасёт...
– Пусть, пусть... Он старательный, ловкий... Возьмите с собой...
– Зачем?
– Пригодится. Не наш он, не крестьянский...
Нахмурился граф. Из ума старая выжила... Не крестьянский! Но если сирота, если бабка просит, а вдруг и впрямь пригодится? Да что ж, других не найдётся? Но что-то подсказывало Воронцову, что этого хлопчика надо взять с собой на Юг. Там тоже кому-то надо овец пасти. А этот с ними вырос. Одним больше, одним меньше – разницы нет...
Вот, жизнь показала, что не ошибся князь. И то, что он дослужился до титула светлейшего, в этом есть и Антонова заслуга. Не раз он графа от смерти спасал.
Приказал поставить Антона на ноги.
– Держись, брат, ты ещё со своими овцами повоюешь! – сказал ему князь и уехал.
...И тайна была открыта Абраму в ночном видении.
За это поблагодарил Абрам Бога такими словами:
– Да будет благословенно имя Твоё от века
и до века. Ибо в имени Твоём и сила и мудрость!
Только Оно изменяет времена, низвергает
царей и даёт им власть. Имя Твоё открывает
глубокое и сокровенное, мудрым увеличивает
их мудрость, а рассудительных одаривает знанием!
Это имя Твоё открыло мне то, о чём я молил Тебя!..
...Много лет спустя, после того дня, когда мне явился голубой искрой чудесный зимородок, – едва ли не полвека, когда, казалось бы, память не должна уже хранить этой дерзкой птицы, – приснился мне сон. Как в реальной жизни, тучей летали шпаки над вишнями, такой же стаей во сне окружили меня зимородки. А я стою на большом и крепком мосту из железобетона. Этот мост – эстакада для машин, только машин нет, одни зимородки везде сидят. Большие, перья переливаются на солнце. Красивые! – глаз не отвести. И как в кинокартине ужасов лежит посередине моста в тельняшке молодой, крепко сбитый паренёк. Я знаю, что ему двадцать четыре года. И лежит он с большой раной в груди, а зимородки клюют эту кровоточащую рану, выдёргивают из неё мясо. И стоит рядом моя невестка, ждёт «скорую», потому что это её сын лежит. Он жив, даже время от времени сгоняет обнаглевших ненасытных зимородков со своей груди. Там, во сне стояла солнечная погода, день был летний. Вне бетонки – горы, долины в сочной зелени.
Проснулась я в смятении: многочисленная стая зимородков настолько нереальное и потрясающее зрелище!
Явно – сон провидческий. Только надо его правильно растолковать, тогда несчастья не случится. Давно я заметила, что сны не надо воспринимать с неотвратимостью беды. Их надо расшифровывать в пользу позитива. И если здесь правильно истолковать символику сновидений, то в будущем можно предотвратить беду. Но ни в одном соннике не найдётся объяснение символа зимородка...
...Когда отлежался Антон косой и хромой, был отправлен в имение Воронцова в Павловский уезд. Там ждала его барская отара. В семье родного дядьки Данила, брата Марфуши, умершей при рождении Антона, было отведено ему место в кошаре рядом с овцами. А что бы ему ещё делать, такому израненному? Михайла Семёнович, князь светлейший, давал вольную. Только на что Антону воля? Куда податься? Кто его ждёт и где? Без защиты светлейшего пропадёт...
В семье дяденьки родного прилепили ему кличку презрительную – КОсынко, очень даже не прозрачный намёк на отсутствие у него одного глаза. Было ему тридцать девять аж лет, или около того. И как такому старому, кривому и косому заводить семью? Не жить же бобылём. Нашлась сиротка Настасья, на двадцать два года моложе. Но некуда ей было деться и не к кому приткнуться. Помогала «дяде Антону» управляться с отарой. Правда, всё больше по хозяйству. А «дядя» – Антон – не будь дурак, пригрел, приголубил Настюшку...
Хорошо им было на берегу малюсенькой речки, с вишнёвыми садочками, с белыми горами, откуда в самый жар доносился благостный дух богородской травы. Издавна стояли тут графские кошары, а пастбища были не меряны – все окрестные горы. И за местом закрепилось название по имени дядьки Данилы, поскольку он был главным овчаром во всей округе: и речку, и кошары называли люди просто Данилом.
Вскоре, уговорил Антон Настасью, повенчались они в Воронцовской церкви. Когда родила молодая жена первенца, пошли крестить его. Батюшка в церкви огласил, что по святцам быть младенцу Абрамом. Тут и вспомнил Антон встречу свою с саранчовым главнокомандующим. Такой был чудной: по Абраму – наш, по Ганнибалу – не наш...
Слышал он давно уже, спустя лет десять-пятнадцать после встречи, от графа Воронцова, что застрелен был тот его мимолётный знакомец. «Как собаку уложил саранчового генерала мсье Жорж Дантес», – с нескрываемым презрением сказал Михаил Семёнович и добавил совсем непонятное Антону слово: «Браво!»
У Антона «как собаку» вызвало протест. Разве ж о человеке можно так говорить? Его же нету уже. Некому и заступиться. Жалко, даже имени его не спросил, только запомнил, как звали его прадеда. Абрам!.. Да, пусть и его первенец тоже будет Абрамом называться. Не Ганнибалом, а Косенковым...
Во-о-от он, откуда пошёл род Абрама Косенко, Антонова первенца! Абраму было шестнадцать лет, когда умер его отец от старых ран. Умер день в день с отменой крепостного права.
Абрам и его матерь Настасья остались одни. Сёстры его, Марфа и Оксана, поумирали одна за другой, не достигнув и трёх лет от роду. Абраму пришла на ум хорошая мысль жениться на девушке Вере, которую родители пристроили в господские кошары ещё с пяти лет. Ей приходилось и за ягнятами присматривать, и за только что родившимся Абрамом. Была она Абраму и няней, и старшей сестрой. Повенчался он с Верой, забрал свою матерь, десяток своих овец и пошли втроём искать свободной земли где-нибудь подальше от воронцовских угодий.