Первый мой выбор я могла сделать в пользу экономии этих двух рублей. Билет у меня куплен в Москве до Калача, я могла идти на поезд в общий вагон, и если бы повезло со свободным местечком, всю ночь пришлось бы ехать, либо сидя внизу, либо лёжа на верхней полке, без постели, на жёсткой доске.
Второй выбор был абсурдным на первый взгляд, но имел своё рациональное зерно. Я доплачиваю рубль сорок за компостирование, получаю законное место в плацкартном вагоне, на котором могу безмятежно спать всю ночь, правда, тоже без постельного комплекта, но зато на матрасе...
Во втором варианте меня прельщало то, что место было моё, и никто не мог уже меня растолкать среди ночи и грубо потребовать подвинуться, чтобы можно было ещё кому-то сесть на полку. К тому же в плацкарте всегда можно найти матрас и подушку, на которых, в случае чего, можно поспать и без белья. Ведь на бельё денег уже не оставалось, оно стоило один рубль.
Я выбрала плацкарту... У меня осталось шестьдесят копеек – сдача после компостирования билета. Но каково же было моё разочарование, когда за свои последние гроши я приобрела верхнюю полку возле туалета. Но и это было не всё. Когда я почти уже уснула на грязном казённом матрасе без белья, проводница грубо меня растолкала и приказала положить матрас на место – на третью полку, раз я не беру постель. Я было заикнулась, что у меня не хватает сорока копеек, и если она мне поверит, то в Калаче на станции дежурит мой папа, я возьму у него эти сорок копеек, чтобы отдать ей за постель. А пока может она даст бельё или разрешит спать на матрасе... Проводница попалась зловредная, хотя и знала моего отца, а он и вправду дежурил в ту же смену, что и она. Матрас я послушно положила на место. Ехать пришлось на голой жёсткой верхней полке да ещё возле вонючего туалета и на всеобщем обозренье, с хлопаньем дверью практически всю ночь, потому что пассажиров было много и у них у всех, наверное, был понос или, по меньшей мере, недержание.
Ну и что я выиграла, истратив свои последние копейки на плацкарту, которая оказалась даже хуже общего вагона? Там я могла «захватить» полку где-нибудь в середине вагона, тоже верхнюю, тоже жёсткую, но бесплатно. В любом случае, хуже, чем то, что я получила в плацкарте, было трудно придумать. И я тогда, в своей ранней юности, не умела делать выводы и рассуждать о знаках Судьбы, да и настолько хотелось спать, что было не до раздумий: стоило ли покупать такую плацкарту. Как оказалось после, в общем вагоне на верхнюю полку можно было купить постель за рубль с матрасом. И я бы больше выиграла, если бы не брала плацкарту...
Но, имея такую досаду от первого впечатления, я тогда всё же где-то на подкорке понимала, что поступила правильно. Никто не знал, сколько народу было в общем вагоне, могло быть и так, что и сесть было бы негде.
Как помнится, было в детстве, когда мы с мамой ехали ночью в поезде почти полночи в коридоре на откидных сиденьях. Хотя маме и прокомпостировали купейный вагон, и она была с двумя не так уж и взрослыми детьми, пяти и семи лет. Но это никого не интересовало. И пришлось ночью ехать на скамеечках в коридоре, хотелось спать, но как это было можно сделать?..
Так что не стоит никогда жалеть о том, как могло бы быть, если бы... Надо благодарить Бога за то, что даёт, и радоваться, что так, а не хуже...
Эта история с плацкартой и верхней полкой стала символичной: когда я хотела что-то делать по справедливости, и казалось, что успех гарантирован, словно кто-то ставил подножку, и я оказывалась в том же положении, от которого хотела уйти. При этом с наименьшими потерями и затратами я бы это же имела, если бы не суетилась. Говорят же, что от Судьбы не уйдёшь!..
V.
...В 1925 год от сотворения мира,
что соответствует тридцати девяти
юбилеям и двум седьминам, у Фарры,
потомка Ноева сына Сима, и Едны
родился сын Абрам...
...Мой прапрадед Абрам сразу после отмены крепостного права ушел из родовой вотчины светлейшего князя Воронцова под Павловском с места Данило и обосновался на берегу маленькой степной речушки, протекавшей по-над белыми горами, и отмерявшей свою меру Времени. Место, где он поставил хату, теперь в Ильинке называется Заречкой. Как и ветхозаветный Авраам, который жил «за рекой» – за Евфратом, мой прапрадед, ведомый своей судьбой, также оказался за речкой. Это отдельно лежащая часть села. Центр Ильинки называется Хутором. Были во времена моего детства ещё и окраины: Герасимовка, Глушковка, Мережковка, Свистуновка...
Река Подгорная манила всегда одинаково. Как можно жить без этой тихой, спокойной и такой ласковой речки?
Я просыпаюсь сразу за солнцем, раньше остальных детей, спящих в хате. Шлёпаю босиком через двор, проскакиваю незаметно мимо бабушки, хлопочущей в огороде у летней печки, сооружённой под старой грушей, топаю по мокрой от росы садовой стёжке и выхожу на бережок. Над водой поднимается едва заметная марь ночного тумана, речка ослепительно блестит от солнечных зайчиков. На прибрежном песке ещё сохранились ночные отпечатки лисьих следов, а камыши таят сокрытые в зарослях секреты Луны, и стоят молчаливые, заговорщицки ожидающие ребятню, которая обязательно соберётся здесь, поближе к обеду, со всего края, чтобы побарахтаться в воде. Пока же в тишине можно понаблюдать за стрекозами с огромными, будто из тонкого стекла, крыльями, и оттого кажущимися мне волшебно-сказочными существами. Можно послушать иволгу, посвистывающую на своей крошечной флейте в высоких вербах, и рыбок у берега попугать взмахом подола, а ещё лучше – смотреть на них из полузатопленной лодки, которая всегда тут же привязана за колышек.
Из-за этой злополучной лодки воевали две соседки: Нинка Левитан и Тонька. Нинку прозвали Левитаном за её мощный голос. Был на радио диктор Юрий Левитан, который всегда читал самые экстренные сообщения. От его голоса затихала вся страна. Нинка и без микрофона умела так говорить в своём дворе с детьми, что её слышали в каждом огороде Заречки.
– Серёжа! Серёжа, иди поливать! – говорила, почти не напрягаясь, Нинка. Её сынок в это время сидел у Тишковых детей, а это через три дома: бабки Насти Харьковчихи, Домахин и деда Серёги. Сынок вставал сразу же, бросая все свои самые интересные дела, и на вопрос Толика: «Ты куда? Давай доигрывай!» – с нескрываемым страхом отвечал: «Так мамка ж зовут!» – и тут же испарялся. (Как и во всех южно-российских селениях, дети называют здесь родителей на «вы»).
Тонька, моя родная по отцу тётка, была всегда всему поперечная. Но никакой клички соседи ей не дали. Да с ней и связываться не хотели. Мужа у неё никогда не было, а хлопчика своего Миколу привезла родителям с Кавказа, где в то время осваивалась чеченская целина. Тогда туда много молодёжи из чернозёмных краёв завербовалось. Поехала и Тонька за своим счастьем. Оно длилось недолго. Лихой парень Коля Куцов накинулся на её симпатичную девичью целостность. И Антонина, не знавшая слова доброго от своих ровесников, распахнулась перед ним вся, сразу и навсегда. Но Николаю чего-то не хватало в этой деревенской и прямолинейной девке. С первого раза Тонька и понесла. Поняла, когда было поздно уже. Ничего она Куцову не сказала, купила билет на поезд и уехала домой. Видите ли, ей стало стыдно, что она так Колю Куцова подвела... Это только говорит, какая она дурёха была в молодости. Доверилась. А в родном селе мужики хоть и были, но все семейные. Значит, ей судьба не могла послать мужа. Да и где бы она, судьба, взяла его?
Тонька работала на «мэтэхвэ» – на ферме. Ей даже не доверяли коров, потому, что, когда она разозлится, то бьёт их бездумно хворостиной, по каким попало местам. А корова тут же перестаёт молоко давать. Ей доверяли только мыть бидоны из-под молока, где-нибудь у пристани, подальше от животных.
Ах, как хотелось Тоньке тихого семейного счастья! Ах, как хотелось ей каждую ночь по три разу кряду быть мятой и принуждаемой собственным мужем! Хотелось слушать его переливчатый храп, вдыхать его самосадный дух, воткнуться носом в его душистую подмышку! И тело её, словно разгорячённая необъезженная кобылка, остановленная на всём своем необузданном скаку, погибало. Яростно и обречённо оно требовало ласки, а её не было...