— Но его тоже поливали достаточно. И до и после.
— Я знаю. И не ищу себе оправданий. Я только потом разглядела и свою дурь, и свои закидоны, и свое тщеславие, и свою слепоту. Самое смешное, что книга-то была об умении видеть, о способности воспринимать мир, о том, что, по словам Канта, хоть нам и не дано познать «вещь в себе», но это не отрицает существование внешнего мира. Просто все мы слепы и зависимы от неких заданных представлений, от того, что именно заранее ожидаем увидеть. И так происходит все время. Наши ощущения — это не ощущения внешнего мира, а ожидание внешнего мира. Это не то, что мы по-настоящему чувствуем, а то, чего мы ждем. И ожидание может быть чрезвычайно сложным. Про мои ожидания мне вообще говорить совестно. Меня ведь никогда не принимали настолько всерьез, насколько мне хотелось бы. И я искренне жалела, что не родилась мужчиной. Или уродиной.
— Да все ты выдумываешь!
— Не выдумываю. Ну почти не выдумываю. Я буквально на стенку лезла из-за предвзятости всего мира. Мое осознание себя как глубокой, серьезной человеческой емкости и то, как, мне казалось, меня воспринимают, совершенно не совпадало одно с другим.
— Вот ты сама говоришь, «казалось». «Казалось» — ключевое слово.
Инга потемнела лицом.
— Я все понимаю. Но, Эрик, ты тоже пойми, что и до и после смерти Макса существовали люди, которые без него меня просто не узнавали. Я тут их принимала, угощала, беседовала с ними, это все люди, которых я хорошо знала, пусть не самые близкие друзья, но мы были знакомы! Тем не менее меня они воспринимали исключительно в контексте Макса. Его вины в этом не было. Он казнился, страшно за меня переживал, а я, конечно, очень мучилась из-за уязвленного самолюбия. Когда я впервые посмотрела «Синеву», мне показалось, что эпизод с забвением — это про меня, только с точностью до наоборот, потому что там женщина не узнает мужчину.
— Ты тоже многих забываешь, Инга. Я столько раз видел, как люди идут к тебе, а ты их не узнаешь, не вспоминаешь.
Она меня не слушала.
— Сейчас я понимаю, что речь в той сцене шла не обо мне.
— А о ком?
— Об Эдди.
Я почувствовал, как у меня защемило сердце.
— Что ты такое говоришь?
— Он влюбился в нее, Эрик. Именно он захотел, чтобы ее взяли на эту роль. Она же была никому не известной актрисой с парочкой полулюбительских малобюджетных фильмов за плечами, и все. А он настаивал и добился своего. Наверное, просто увидел ее и пропал. Она же была очень молоденькая, очень хорошенькая и совершенно безбашенная. Я помню, как она отплясывала тут у нас на банкете в честь окончания съемок. Я тогда еще подумала, что в ней есть что-то от дикой зверушки, но не жестокость, а скорее неуправляемость и безрассудство. Ты понимаешь, о чем я? Это ведь очень притягивает мужчин, им нравятся такие женщины.
— Не знаю.
— Еще как знаешь. На одной из таких ты сам был женат.
Я предпочел пропустить это замечание мимо ушей:
— Так, значит, между ними что-то было?
На лице Инги застыла напряженная гримаса, глаза стали холодными.
— У них был роман.
— Ты знала?
— Догадывалась. Я впервые в жизни чувствовала в нем эту тягу к другой, причем сильную, и очень ревновала.
— Но что бы там у них ни было, он же возвращался к тебе.
Я произнес эти слова вполголоса, но лица моей сестры, когда она их услышала, я не забуду никогда. Она улыбалась — зловещей, бездушной, натянутой улыбкой. Выбившаяся прядь волос упала ей на левую бровь, и она отбросила ее назад.
— Я, Эрик, тоже все время думала, что даже если что-то там и было, то все это ерунда, потому что он ко мне вернулся.
Она соединила ладони, словно хотела сравнить длину пальцев на правой руке и на левой.
— А сегодня узнала, что это она его выгнала. Он безумно хотел с ней остаться, а она его бросила, сама с ним порвала. Вот и получается, что Максу, кроме меня, идти было некуда. Мне он достался по нежеланию противной стороны.
Она по-прежнему улыбалась, и смотреть на эту вымученную гримасу было невозможно.
— Инга, послушай, — начал я, — только не надо ничего додумывать. В жизни все совершенно по-другому. Даже если бы Макс ушел к ней, сколько бы у них все это длилось? Да он бы через неделю вернулся назад, к тебе на поклон.
— У Эдди остались его письма, и она собирается их продать.
Я схватился за голову.
— Так вот, значит, кто была та женщина, с которой Бертон видел тебя в парке!
— Для того чтобы письма были опубликованы, необходимо мое разрешение. После смерти Макса я имею права на все, им написанное, так что их содержание — моя собственность, но письма, сами письма, исписанная бумага, чисто физически принадлежат ей, и она может делать с ними все, что ей заблагорассудится.