Поскольку сам он Инге ничего не сообщил, я спросил его, как, по его мнению, нам следует поступить с этой, с позволения сказать, информацией.
— Делай все, что считаешь нужным, — выпалил Бертон с обезоруживающей откровенностью. — Я целиком на тебя полагаюсь.
Когда принесли кофе, он поинтересовался, как дела у Миранды, и сказал, что она показалась ему «красивой, интересной», а потом, после череды эпитетов, договорился и до «обольстительной».
— Согласен, — ответил я, — но, к сожалению, никакого романтического интереса ко мне она не испытывает.
Бертон заглянул мне в глаза, потянулся через стол, на мгновение накрыл мою руку мокрой ладонью и тут же ее отдернул.
— Это вопрос самоконтроля, — слушал я ломкий голос мисс У. — Мэйси говорит все, что взбредет ей в голову, порой совершенно нелепые, абсурдные вещи, но все ее слушают, а ей бы только улыбаться, кивать, хохотать. Вот я, прежде чем сказать что-нибудь, собираюсь с мыслями и взвешиваю каждое слово, но меня почему-то считают занудой, хотя я говорю вещи куда более умные.
— Разговор — это не просто сказанные кому-то слова. Он зачастую носит характер свободной игры с другим человеком, а вы, прежде чем вступать в игру, останавливаетесь.
Мисс У. сидела, сложив руки на коленях. Несколько секунд она молчала.
— Барьер, — прошелестела она. — Забор вокруг игровой площадки.
Она положила ногу на ногу, и я неожиданно почувствовал нахлынувшее вожделение, которого она у меня ни разу прежде не вызывала. Пятидесятилетняя толстушка, на которую я никогда не смотрел с интересом. С чего это вдруг?
— Вы что-то вспомнили? Какой-то конкретный забор?
— Даже не знаю. Я же вам рассказывала, я очень многое забыла, а про детство вообще ничего не помню.
Она как-то обмякла, словно устала.
— Вот сейчас, в разговоре со мной, эта игра у вас была. Когда вы сказали про забор, мне стало по-настоящему интересно, я оживился, даже увлекся.
Мисс У. моргнула. Уголки губ на миг приподнялись в робкой улыбке, потом опустились, и мне показалось, что пациентка засыпает. Она прикрыла глаза. Я смотрел, как она дышит. Неизвестно почему мне вдруг вспомнился отец, пилящий во дворе доски. Потом перед глазами возник забор из колючей проволоки.
Мисс У. открыла глаза:
— Совсем сил нет.
— Вы прячетесь за сном от игры со мной, вас это пугает, вы чувствуете опасность.
— Мне очень интересно все, что вы говорите, я хочу понять, потом как-то теряюсь и почти засыпаю.
— Помните, вы однажды говорили мне, что в старших классах вам не нравилось, если отец делал с вами уроки?
— Он как-то излишне увлекался.
— Обратите внимание, вы сейчас употребили слово, которое я уже произнес сегодня, — «увлекаться». Может быть, сегодня я выступаю для вас в роли вашего отца?
Она искоса посмотрела на меня:
— Маме это тоже не нравилось. Когда мы занимались, она без конца заходила ко мне в комнату.
— Она нервничала?
Мисс У. прижала пальцы к губам.
— Получается, что и вы, и ваша мама испытывали некоторую неловкость, потому что ваш отец, занимаясь с вами, излишне увлекался.
— Он перестал меня обнимать.
Голос мисс У. звучал холодно, глаза были прикрыты.
— После того как я перешла в старший класс, он ни разу меня не обнял. Ни единого раза.
— Наверное, оберегал вас.
Я помолчал и добавил:
— От своих чувств. У него росла дочь. Он испытывал влечение и выстроил забор между вами.
Мисс У. посмотрела на меня, и я почувствовал неизбывную печаль. Мне было всех нас безумно жалко. Ни один мускул на ее лице не дрогнул, но в глазах стояли слезы. Потом они двумя тонкими ручейками побежали по щекам. Она не шелохнулась, не подняла руки, чтобы утереть их, и сидела совершенно неподвижно, застывшая, как статуя Приснодевы, которая вдруг исторгает слезы посреди рыночной площади.
— Бертон уверен, что это была Эдди?
Я еле слышал Ингин голос в телефонной трубке.
— Абсолютно. Ты понимаешь, что это значит?
— С трудом, — произнесла она медленно. — Генри пишет о Максе книгу, но он мне ни разу не говорил, что встречался для этого с Эдди.
— А откуда ему известно про письма?
— Я сама сказала, — и повторила уже громче, — сама. Это не важно, важно, почему он встречался с ней, не предупредив меня.