Она помолчала.
— И его работы, Эрик, — они на самом деле очень хороши.
Я повернулся к ней:
— А как ваша работа?
— Рисую.
— Сны?
Она словно застегнулась на все пуговицы:
— Н-н-ну, в какой-то мере.
— В какой?
Я видел, что она подбирает слова.
— Мне снилось, что я снова беременна, но ребенок внутри меня не в состоянии правильно развиваться. Это крошечная девочка, которая чахнет, скукоживается, и виновата в этом я, потому что без конца о ней забывала, не делала того, что нужно, и вообще не очень ее хотела. И вот появляется женщина, высокая, темнокожая, стоит передо мной и говорит: «Нужен чистый нож».
— Можно мне посмотреть рисунок?
— Когда закончу. Похоже, из этих «сонных» рисунков может получиться книжка. Приятель отнес кое-что в «Люс», они специализируются на художественных изданиях, им это показалось интересным.
— Так это же замечательно! Поздравляю!
Миранда прищурилась. Она, казалось, не слышит моих поздравлений.
— Когда я забеременела, мама очень плакала. А она у нас никогда не плачет. Я чуть не умерла, когда увидела ее лицо. Оно было не ее, словно принадлежало другому человеку. Такой ужас!. Она все мечтала, что я выйду замуж как положено. Не хотела, чтоб я становилась матерью-одиночкой.
Миранда вздохнула и отвернулась.
— Конечно, одной тяжело, — сказал я.
— Да.
Ее белые зубы на миг прикусили мягкую нижнюю губку.
— Но зато, — тряхнула она головой, — не нужно все время оглядываться на мужа.
От звука ее голоса у меня по телу словно пробегал ветерок.
— Сама себе хозяйка. Могу рисовать по ночам, если есть силы.
— А где Эгги?
— Наша Сара Бернар сегодня ночует у моих родителей.
Миранда улыбнулась своим мыслям.
— В любом случае этот сон как-то связан с легендой, которую я слышала от своей бабушки.
Она как-то разговорилась, возможно, из-за моей истории с Лейном, в которой я ей сознался.
— Когда мама ждала мою сестру Элис, меня отослали к бабушке. Мне безумно нравился ее дом. Сейчас его продали. Однажды ночью, я как сейчас помню, мне полагалось быть в кровати, а я все не могла заснуть и тут заметила, что у бабушки горит свет, и пошла к ней. Я думала, она меня тут же отправит спать, но не тут-то было. Бабушка читала и, вместо того чтобы ругаться, просто похлопала ладонью по простыне рядом с собой, приглашая меня под бочок. От нее пахло камфарой, которой она снимала боли. Бот тогда-то она и рассказала мне про Резаный Холм. Это предание маронов, и я понятия не имею, откуда бабушка его знала, потому что все, с ними связанное, всегда было окружено глубокой тайной. История относится к войнам в начале восемнадцатого века. Английский солдат гнался за женщиной, которая вот-вот должна была разрешиться от бремени. Он привязал ее к дереву и занес саблю, собираясь вспороть ей живот, но сперва решил поговорить с ребенком во чреве и спросил: «Кто ты: мужчина или женщина?» Младенец ответил из утробы: «Я мужчина». И в этот миг клинок в руках солдата истаял, а сам солдат упал замертво.
Миранда не поднимала глаз от сцепленных на коленях пальцев.
— На меня эта история произвела огромное впечатление: младенец, говорящий из чрева матери, чудесная сила, защитившая ее, благоговение, звучавшее в бабушкином голосе, и, конечно, то, что мама со дня на день должна была родить. Мы на прошлой неделе вспоминали об этом с Элис, и той же ночью я видела сон про нож.
После рассказанной легенды у меня слова не шли с языка. Будь я порешительнее, посмей я хотя бы дотронуться до нее, то обнял бы и притянул к себе, но я боялся, что меня оттолкнут и возникшее между нами теплое чувство исчезнет.
— Мы с Эгги едем на две недели на Ямайку. У меня отпуск. Родители тоже едут.
Я сам предложил присматривать за квартирой, поливать цветы и забирать почту, пока они в отъезде. Она согласилась, сказав, что собиралась попросить об этом сестер, но так даже лучше. Потом Миранда посмотрела на часы, и я, поняв намек, встал. В темной прихожей я заметил что-то блестящее, но что именно — разглядеть не мог, света из соседней комнаты не хватало. Миранда щелкнула выключателем. На низенькой скамеечке возле двери лежала пара крылышек на проволочном каркасе, отделанных серебристыми блестками. Они были изрядно помяты, белая ткань пестрела ржавыми пятнами.