Мистер Р. посмотрел на меня с изумлением и опустил взгляд на свои лежащие на коленях руки. Пальцы безвольно скользнули вниз по бедрам, глаза так и остались прикованными к коленям. Повисло долгое молчание, потом он поднял голову, и я увидел сведенный горестной гримасой рот, закушенные губы и две залегшие между бровями морщины.
Я впервые почувствовал к нему симпатию.
Он вспомнил измученное лицо матери, ее рухнувшее на стул тело и вытянутые перед собой ноги.
— Она всегда говорила: «Сейчас, погоди, дай мне дух перевести».
Прием подошел к концу. Я заметил, что мистер Р. смотрит на стену у меня за спиной, точнее — на туркменский коврик, висевший над столом.
— Это новый, да? — спросил он.
— Отнюдь. Наш с вами курс начался около года назад, и он тут был все это время.
— Никогда бы не подумал! — прошептал он. — Никогда бы не подумал!
Происшедшее в парке Инга обсуждать со мной отказалась. Бертона, по ее словам, ей очень жаль, и она страшно огорчена, если заставила его беспокоиться. Но когда я сказал, что Соня тоже беспокоится и ни минуты сомневается в том, что все это имеет отношение к Максу, Инга замолчала. Я слышал, как она дышит в телефонную трубку, и ждал.
— Эрик, — наконец сказала она, — я сейчас не в состоянии об этом говорить. Просто не в состоянии. Я даю тебе слово, что все объясню, но не сейчас. И пожалуйста, не дави на меня, это бесполезно.
Я не настаивал. Она мгновенно перевела разговор на другую тему. Я называю такой прием многословной защитой. Инга без умолку трещала о том, что собирается устроить обед, пока мама в Нью-Йорке, сокрушалась по поводу меню, рассказывала, как отмела потенциального гостя по причине его вегетарианства, клялась, что в жизни больше не станет «заводиться с этими баклажанами, будь они неладны».
— Маме нужны положительные эмоции и нужно мясо.
И тут я совершенно для себя неожиданно вдруг поинтересовался, как она отнесется к тому, что я приду не один. Она, естественно, не возражала. Потом я спросил ее про Уолтера Одланда.
— А я больше не звонила. Все собиралась, да так и не собралась. То одно, то другое. Слушай, а почему ты сам не позвонишь?
— Я до сих пор не уверен, правильно ли мы поступаем.
У меня перед глазами снова возник белый домик с темными окнами. Я понял, что чувствую вину. Но чью? Свою или чужую?
Мы попрощались, и я повесил трубку.
Через две недели после высадки произошел один случай, про который мне до сих пор не хочется ни вспоминать, ни рассказывать, — писал отец. — Это единственный эпизод военного времени, который не дает мне покоя, потому что часто снится ночами. Мы вчетвером, трое солдат и лейтенант Мэдден, тряслись на джипе по проселочной дороге. Вдруг впереди показался человек. По самурайскому мечу можно было догадаться, что это японский офицер, но вел он себя очень странно. Заметив нас, он метнулся в кусты и двигался при этом как-то по-бабьи, мелкими семенящими шажками. Мы взяли его в кольцо. Несмотря на то что вокруг было где спрятаться, он, бедолага, сидел, скорчившись, в траве и был открыт со всех сторон. Мы медленно приближались. Ему бы встать, поднять руки вверх, но он чуть пошевелился и вновь застыл в позе, показавшейся мне молитвенной. Еще пара секунд — и четыре направленных на него автоматных ствола должны были вздернуть его вверх, так что ему стало бы не до молитвы. Но раздались два коротких выстрела. Он даже не вскрикнул, просто медленно и мягко завалился на бок, потом несколько раз дернулся, словно хотел выпрямиться, и все, конец. Стрелял наш лейтенант. Ни один из нас троих не заметил, когда он остановился и прицелился. Он потом божился, что у японца в руках была граната. Не было у него никакой гранаты. Пистолет был, парабеллум японский, в кобуре, но кобуру он даже расстегнуть не успел.
Как-то даже неловко со знанием дела рассуждать о том, что творится в душе в подобные минуты. Возможно, я надеялся, что все кончится по-людски, а когда вышло иначе, сорвался. Возможно, на меня очень подействовала его молитвенная поза, и я почувствовал, что стрелять в человека во время молитвы — грех. В общем, в голове у меня помутилось, и повел я себя, по солдатским меркам, недопустимо: кинулся с кулаками на лейтенанта, кричал, что его пристрелить мало. Меня оттащили в сторонку, дали пару раз по физиономии, чтобы привести в чувство. Я пришел в себя, мне было стыдно за то, что я наделал. По словам лейтенанта Мэддена, в опасности были наши жизни. Сам-то он мог бы уберечься от разрыва гранаты, а вот мы — нет. И он готов был взять грех на душу за то, что произошло, но не за то, что могло бы произойти с нами. Японец, наверное, угодил в какую-то передрягу, помешался и блуждал вот так несколько дней, пока на нас не наткнулся. Но как он отбился от своей части? Он же кем-то командовал? Почему он прятался, но не спрятался? После этого случая я как-то ожесточился. Полгода спустя мы оказались в Японии. Тогда-то я и начал переживать случившееся по новой, каждую ночь, как ложился спать.