— Почему вы бросили принимать лекарства?
— Силенок нехвата, док. Это ж отрава. Ядовитые ягодки. Я от них только пухну и тупею. Совсем тупею, старина, совсем.
Он шел вперед не разбирая дороги. Я очень надеялся, что на сей раз он от ягодок не откажется.
Вдруг мистер Т. замер и уставился в раскрытую тетрадку, которую держал в руках. Я с ужасом подумал, что он сейчас развернется и пойдет прочь. Но он просто не мог оторвать глаз от захватанной пальцами, черканой-перечерканой страницы, где были накорябаны в столбик неровные строки, которые мне едва удалось разобрать. Стихи.
Где пожар, мистер Фарр? Où est le кошмар, Désespoir? Wo ist mein Schade Star Mit la lumière bizarre Ich will etwas sagen, Monsieur Fragen. Krankheit. Глаз не открывайт. В распор, Трезор. Все вздор.[32]Потом он пошел вперед, не сопротивляясь. Я проследил, чтобы тетрадку ему оставили.
— И галоперидол — ни-ни. Он его не переносит.
Это была последняя фраза, которую я сказал дежурному врачу.
Когда я позвонил Миранде и сообщил ей о моих непредвиденных обстоятельствах, то услышал в ответ:
— Ничего-ничего, я сама доберусь, не волнуйтесь.
К вящему моему изумлению, я приехал к Инге первым. Других гостей еще не было. Мама пока не выходила из своей комнаты, да и Соня тоже где-то пряталась. В гостиной горели свечи и пахло жареной бараниной, базиликом, горелыми спичками и духами моей сестрицы. Я мысленно пообещал себе, что завтра утром выясню, как дела у мистера Т., и постарался выбросить его из головы.
Инга в этот вечер решила превратить себя в кинозвезду: узкие брюки, облегающий шелковый жакет, гладкая прическа, ярко-алая помада. Для довершения образа не хватало только сигареты в длинном мундштуке, о чем я ей и сообщил.
— Увы, бросила, ты же знаешь.
Она подняла руку и с озорной улыбкой принялась загибать пальцы, перечисляя ожидаемых гостей:
— Ты и твоя загадочная шекспировская героиня, мама, Соня, я, так, кто еще? Генри Моррис, он профессор, читает курс американской литературы в Нью-Йоркском университете, Макс был с ним знаком. Сейчас зализывает раны после развода со своей психованной Мэри. Знаешь, Генри, конечно, малость суховат, но зато очень умный, и вообще он мне нравится. У нас с ним было… свидание, представляешь?!
Инга бросила на меня выразительный взгляд и продолжила перечислять гостей, загибая пальцы уже на правой руке:
— Еще один профессор, Лео Герцберг. Раньше преподавал историю искусств в Колумбийском университете, сейчас на пенсии. Живет на Грин-стрит, почти ничего не видит, но очень добрый и невероятно интересный человек. Нас познакомил Ласло Финкельман, и мы подружились. Каждую неделю я прихожу к нему и где-то около часа читаю ему вслух Паскаля, а потом мы пьем чай. Жалко только, что его единственный сын, Мэттью, погиб, когда ему было всего одиннадцать. Это такая, знаешь, незаживающая рана. Вся квартира завешана его рисунками.
Она замолчала, потом искоса посмотрела на меня:
— И еще я позвала Бертона.
— Ты шутишь? И это после того случая в парке, о котором ты наотрез отказываешься говорить?
Улыбка сбежала с ее лица.
— Именно после того случая. Нашла его номер в телефонном справочнике, позвонила и пригласила.
Нам не удалось продолжить этот разговор, потому что раздался звонок в дверь, и появилась Миранда. Сказать, что «в этот вечер она была особенно хороша», значит не сказать ничего. Когда я увидел, как она переступила порог Ингиной квартиры, у меня от восхищения захватило дух. На ней был белый свитер с открытыми плечами, черные брюки и золотые кольца в ушах, но дар речи я потерял от ее длинной, как стебель, стройной шеи, тонких рук, мерцающих глаз и, конечно же, осанки. Прямая спина и чуть вздернутый подбородок говорили о какой-то неизъяснимой в своей притягательности смеси уверенности и гордости. Инга тут же бросилась занимать гостью беседой. Откуда-то из глубин квартиры вынырнули держащиеся за руки мама и Соня, принарядившиеся для торжественного случая, хотя в Сонином понимании наряд для торжественного случая заключался в мешковатой хламиде, дополненной мотоциклетными ботинками.
Кого в Нью-Йорке удивишь собравшейся за одним столом разношерстной компанией, целиком состоящей из разведенных, овдовевших, обездоленных или просто одиноких людей? Правда, Инга, у которой среди друзей было полно семейных пар, решила не приглашать их абсолютно сознательно. Этот вечер затевался ради нашей мамы, а у нее все мысли были только о покойном муже, которого она оплакивала, и Инга, наверное, подумала, что смотреть на воркующие парочки, независимо от их возраста, ей было бы больно. Для моей сестры званый ужин всегда являл собой ритуальное действо, основанное на представлении о беседе как о своего рода игре; от участников же беседы, в эту игру играющих, требовалось, чтоб они, как школьники на переменке, никого не обижали и держались в рамочках. Успех или провал игры зависел в первую очередь от состава участников, и Инга подбирала их очень тщательно, так что я сосредоточил свое внимание на двух персонах, которых никогда прежде в ее гостиной не встречал.