— А у меня во сне часто появляются дополнительные глаза, — сказала Инга. — Когда два, когда один, на лбу или на затылке. Ужас, конечно, но там это не страшно, а просто непривычно.
— Прежде чем я засну по-настоящему, — продолжала Миранда, — вокруг меня крутятся какие-то жуткого вида существа, которые постоянно меняют обличье. Мне безумно интересно на них смотреть! Почему они возникают?
— Гипнагогические галлюцинации,[42] — вставил Бертон.
— Неужели они так называются? — озадаченно произнесла Миранда. — Я-то думала — как-нибудь повеселее.
— А я все время от кого-то убегаю, — вступила в разговор Соня. — Странно только, что после всей этой гонки я не чувствую себя уставшей, когда просыпаюсь.
— Я теперь и во сне и наяву все вижу как в тумане, — негромко сказал Лео. — Туман, а в нем звуки, слова, прикосновения, и я тоже убегаю. От немецких солдат, которые выследили меня и теперь ломают дверь моей квартиры на Грин-стрит.
— А я, если честно, почти никогда не помню, что мне снилось, — развел руками Генри. — Открываю глаза — и все исчезло.
— Надо это делать медленно, — обернулась к нему Миранда, — и потом либо записать то, что видели, либо зарисовать.
Генри вытянул руку вдоль спинки дивана, так что она почти касалась шеи Инги, которая сидела рядом с ним. Я заметил, что этот его жест привлек пристальное внимание нашей мамы.
— А вы, Эрик, что об этом думаете? Вы же психоаналитик. Вам положено сны толковать. Вы кто, правоверный фрейдист?
В тоне Генри мне послышалась враждебность, и я мысленно спросил себя, это на самом деле так или мне показалось.
— Психоанализ со времен Фрейда не стоит на месте. Теперь мы знаем, что большая часть мозговой деятельности действительно относится к сфере бессознательного, тут Фрейд был абсолютно прав. Разумеется, не он первый до этого додумался, надо отдать должное Гельмгольцу,[43] но ведь не забыты еще времена, когда ученые в один голос отвергали самую возможность такого взгляда на ситуацию. Мне ближе представление о сознании как о непрерывном спектре состояний: от нормального состояния бодрствования, когда человек мыслит, до грез и фантазий и далее до измененного сознания при галлюцинациях, и последнее — сон. Однако толкование сна может иметь место, только когда мы бодрствуем. Мне кажется, значение сна — результат желаний и деятельности разума. Это неотъемлемая часть всех форм восприятия и сознания. Но психотерапия считает значение сновидений субъективным, и существует большое количество исследований, доказывающих, что содержание наших снов является отражением наших же внутренних эмоциональных конфликтов.
— Например, Хартманн, — высунулся Бертон.
— Правильно, Хартманн писал об этом, — согласился я. — Рассказывая свой сон, пациент открывает в себе какую-то глубинную эмоциональную составляющую и по ассоциативным связям внутри истории, которую он вспоминает, приходит к его значению. Все те, кто видит в сновидениях лишь бессмыслицу, не могут объяснить, почему у снов есть сюжеты.
Генри Моррис повернулся к Инге:
— Макс использовал в своих книгах элементы сновидений, все эти внезапные перепады-переносы-трансформации. Я имею в виду «Человек домашний», когда Хорас, ничего не подозревая, просыпается утром, идет на службу, возвращается после работы домой, ужинает, целует детей на сон грядущий, ложится с женой в постель, а на следующий день открывает глаза — и ни жены, ни детей нет. Дом стоит пустой, осталась только кровать, на которой он лежит, все остальное исчезло.
— Читать книги Макса — это как видеть его во сне, — медленно промолвила Инга.
На слове «его» голос ее дрогнул.
— Знаете, как бывает, встречаешь человека, а потом смотришь — это кто-то совсем другой, и лицо не такое.
Руки Инги задрожали. В глазах у нашей мамы мелькнуло беспокойство. Носовой платок Бертона притаился между ладонями. Соня отвернулась к окну. Это все из-за папы. Генри Моррис, однако, не сводил с лица моей сестры пристального взгляда.
Инга уперлась руками в колени и вымученно улыбнулась.
— Да будет вам, — сказала она. — Сейчас все пройдет. Не волнуйтесь. Давайте лучше про сны. Никто никогда не отрицал их важности. Египтяне наделяли их единым символическим значением. Греки видели в них послания богов. Артемидор[44] во втором веке нашей эры пишет свою «Онейрокритику», по сути дела — сонник. Мухаммеду большая часть Корана тоже открылась во сне. И так далее…
Голос Инги стал тише.
— А вчера мне приснился наш старый дом, в котором мы росли. Мы все вместе, и ты, мамочка, и ты, Эрик, и все вокруг совсем как в детстве. Мы сидим в гостиной, и вдруг я вижу папу, он стоит, как живой, только без ходунков и без кислородного баллона. Я смотрю на него и знаю, что он уже умер. Потом он исчезает, а я во сне говорю себе: «Мне явился призрак».