Навязчивые посттравматические воспоминания возникают в мозгу у больного как взрыв.
— Я была уверена, что мы так в квартире и умрем, — рассказывает мне молодая женщина, — но нас обнаружил какой-то полицейский. Он вывел нас наружу, и мы побежали.
Порывистый вздох.
— Ничего не видно, дышать нечем, все черно, и мы идем через этот сухой удушающий дождь. А потом я смотрю, на земле лежит рука. Человеческая рука. И кровь очень странного цвета, я даже про себя отметила.
Дыхание учащается.
— И мне пришлось через нее перешагнуть. Мы побежали. Я думала, мы умрем. И это чувство приходит снова, особенно по ночам, этот бег вслепую. Как будто все заново. Я просыпаюсь оттого, что меня тряхнуло, словно взорвалось что-то внутри. Сердце колотится. Дышать не могу. Только это не во сне.
Рот ее кривится.
— Это наяву.
Она закрывает глаза и плачет.
В тот день мы ждали пострадавших во всех приемных покоях, во всех больницах города, но они не появились. Они пришли к нам потом, с нестирающимися воспоминаниями, с картинами, словно выжженными в памяти, оживающими при любом гормональном всплеске, с цунами, возникающим в мозгу из-за возвращения непереносимой яви. Приди, день благой.
Итак, хор поет. Молодой ветеран сидит на скамье и слушает коллективное благодарение Господу милосердному за все Его благодеяния. Возможно, ему приходят на ум псалмы, которые он пел в детстве, когда отец брал его с собой на службу. Это приятные воспоминания. Он слышит приглушенные голоса паствы на молитве в Урландской лютеранской церкви, когда к Господу взывают о милосердии, и потом в его сознании возникает еще один образ, неотвязный и беспощадно внезапный: заросли травы, а в них коленопреклоненный человек со сложенными руками. Он молит о пощаде.
— Иногда, — сказала Магда, — психоаналитик либо очень сопереживает пациенту, либо испытывает такой страх, что лечение захлебывается.
Я смотрел на ее морщинистое личико, на аккуратный край седого каре, заканчивавшегося на уровне подбородка, на элегантный жакет с вышивкой. С возрастом Магда стала суше, но мягкий взгляд и ротик-вишенка остались прежними. Правда, ходила она теперь опираясь на палку.
— Причем страх аналитика перед пациентом может возникнуть по совершенно объективным причинам. Бывают же пациенты, которые тебя преследуют или в открытую начинают тебе угрожать. Был, например, случай, когда мне пришлось в подробностях выслушивать чьи-то там садистские фантазии. Поначалу я испытывала только отвращение, но потом почувствовала, что мне передается возбуждение. Вот тогда стало страшно. Я не могла этого вынести. Мне понадобилось довольно много времени, чтобы докопаться внутри самой себя до вещей, которые я, как мне казалось, давно и надежно похоронила.
— Я все время пытаюсь это сделать, — ответил я. — Она, безусловно, будит во мне какое-то садистское начало, но я не могу понять, где оно сидит, не могу нащупать.
Мне вдруг вспомнилась сказанная Ингой фраза: «Ведь я вообще забыла, что такое любовный угар».
— Много лет назад у меня была пациентка, которую поместили в лечебницу после попытки самосожжения. Ей было семнадцать. Выросла на Доминике. Пару лет прожила с матерью, а потом ее перебрасывали от одних родственников к другим, и ни у кого она надолго не задерживалась. Когда ей было лет девять, ее избил приятель отца. Конечно, была попытка развратных действий. Его посадили, ее отправили к тетке в Нью-Йорк. И все поначалу шло замечательно, а потом начались скандалы, обвинения и драки, форменная рукопашная. В результате она оказалась на патронатном воспитании в приемной семье. Я разговаривала с ее приемной матерью. По ее словам, Роза в первое время была не девочка, а мечта. Именно это слово она и употребила — «мечта». Добрая, ласковая, послушная барышня, которая очень хотела, чтобы ее взяли в семью.
— А потом мечта превратилась в кошмар.
Магда кивнула:
— Именно так. Она скандалила, визжала, никого не слушала. Обвиняла приемного отца в сексуальных домогательствах. Я сперва поверила, но всякий раз у нее концы с концами не сходились. Она просто забывала, что в прошлый раз рассказывала мне какую-то другую версию.
— То есть это была ложь.
— Да, ложь и ярко выраженный параноидальный бред. Через какое-то время она начала говорить о себе исключительно в третьем лице. Роза хочет. Роза думает. Он обидел бедную Розу. Роза будет молчать.