После зимней драмы показали весенний «Тюльпан» и летнюю «Поливалку», а я приметил сидящую впереди Миранду. Узнав ее затылок, я почувствовал прилив возбуждения, немедленно сменившийся паникой. Господи, чего ради я здесь? Листья, водяные капли, тюльпаны, варежка и варежкина хозяйка вышли на поклон, публика отхлопала свое, аплодисменты переросли в шумные и не слишком организованные поздравления. Крошечные актеры и актерки верещали, вопили и бегали как сумасшедшие. Миранда обняла Эгги. Рядом с ней я заметил дородного мужчину с усеянным родинками бледным лицом и смуглую женщину, тоже высокую, но более стройную, чем супруг, одетую в элегантную тунику. Это были бабушка и дедушка. Остальные обнимавшие наверняка приходились Эгги тетями и дядями, я догадался, что это сестры Миранды и их мужья. Кроха с копной непокорных волос, тоже, безусловно, член семейства, с восторгом разгуливал взад-вперед по стульям, цепляясь за спинки. Лейн в обозримом пространстве не просматривался, и мне от этого немедленно полегчало. Эгги первая меня заметила.
— А я говорила маме, что вы придете! — закричала она, радостно улыбаясь от уха до уха.
Меня представили присутствующим. Я отметил про себя, что у отца Миранды крепкое рукопожатие, а у матери волнующий низкий голос. Что до красоты, то, по сравнению с Мирандой, на трех ее сестрах природа отдохнула, но держались они очень любезно. С самой же Мирандой я простился за руку, несмотря на то что мы уже пару раз обменивались вежливыми, ни к чему не обязывающими поцелуями. Присутствие членов ее семьи почему-то действовало как сдерживающий фактор.
— Очень может быть, что у вас растет актриса, — сказал я.
В обществе Миранды я неизбежно скатывался на банальности. Чем больше я старался произвести впечатление, тем отчаяннее меня подводило остроумие и тем мучительнее было сознание собственной заурядности. Миранда тем не менее одарила меня благосклонной улыбкой и произнесла, понизив голос:
— Погорелого театра.
На улице Эгги сделала мне ручкой, Миранда просто кивнула и пошла к своим. Из-за духоты в зале ее легкая юбка плотно облепила ягодицы и забилась между ног. Ей пришлось на миг остановиться и обеими руками ее оттуда вытаскивать, так что столь желанное для меня зрелище запретных плодов под покровами было недолгим. Остальные члены клана Касобон уже ждали у разнообразных автомобилей, припаркованных неподалеку. Судя по всему, предстоял большой семейный обед, поскольку речь шла о патагонском клыкаче под телевизионную трансляцию матча по крикету. Я смотрел на отъезжающие машины и чувствовал себя никому не нужным. Надо было идти домой, но домой не хотелось, и я решил пойти через парк. Пока я шел, в памяти почему-то всплыла скамейка запасных, на которой я сидел матч за матчем. Когда наконец меня выпустили на площадку, я так трясся, что потерял мяч. Помню жалость на лицах родителей, язвительные насмешки товарищей по команде, пылающее от унижения лицо. Помню, как старый пердун Корнблюм разнес мой доклад на конференции по мозгу и сознанию, помню, как, снисходительно цедя слова, он указывал мне на мои «ошибочки», помню его отказ взять меня. Помню, как Джини заявила мне, что ее тошнит от одного моего вида: «Я сплю с Аланом. Об этом все знают, и тебе пора». Я почти бежал, сперва по асфальту, потом по каким-то тропинкам, чувствуя, как с каждым шагом нарастают внутри ярость и обида. И только где-то через час этой гонки я вдруг подумал об отце и его ночных уходах. Вы ведь очень идентифицировали себя с отцом. Шаги мои замедлились, я повернул в другую сторону. Ярость переросла в глухое отчаяние. Придя домой, я открыл тетрадь и начал записывать все, о чем думал, перескакивая с предмета на предмет. Так прошел примерно час. Последняя запись относилась к событию, о котором я не вспоминал многие годы.
Наша ферма, лето. Инга и я забрались на чердак под крышей гаража. Это какое-то техническое помещение, мы там ни разу не были, ни до ни после. Откуда-то пробивается свет. Маленькое оконце с заросшим грязью стеклом. Старый сундук, покрытый толстым слоем черной, как уголь, пыли. Я расстегиваю кожаные ремни и поднимаю крышку. Внутри лежит коричневый китель из жесткой тяжелой материи, чувствуется, какая она грубая на ощупь. Я беру китель в руки, сперва вижу лычки на рукаве, потом медали. Я знаю, что это отцовская военная форма, и меня распирает от гордости. Мы слезаем с чердака и несемся по дорожке мимо увитой виноградом беседки и яблонь. Китель мы тащим за рукава, один держу я, другой — Инга, так что кажется, будто между нами бежит кто-то третий, безголовый. Завидев отца, мы кричим: