— Пап, смотри! Смотри, что мы нашли!
Отец стоит перед нами, я поднимаю глаза и пугаюсь — такое у него злое лицо.
— Немедленно отнесите на место! — рявкает он. — Сию же минуту.
— Но там же медали, — еле выдавливаю я из себя.
Перед нами другой человек, незнакомый. Куда девалась его привычная мягкость черт, его улыбка. Он отрывисто повторяет приказание, и мы несем китель в гараж. Приди, день благой.
В среду, когда я шел домой после приема, все мои мысли были о пациентах. Мисс Л. сегодня как-то разговорилась:
— Бывают дни, когда мне кажется, что я без кожи, одно кровоточащее мясо.
Это фраза мне чрезвычайно помогла. Я попросил ее пойти за метафорой дальше, развить ее. Без кожи. Без разделительной линии. Без защиты. Разделительные линии необходимы. В качестве еще одной удачной метафоры, в данном случае метафоры материнского пренебрежения, я привел ее слова о тряпичный кукле.
— Она отказывалась видеть в вас не набитую ватой куклу, а отдельную от себя личность, у которой есть собственные нужды, собственные желания.
В конце приема мисс Л. попыталась даже обнять меня, но я уклонился, и, отпустив несколько ядовитых замечаний об идиотских правилах поведения, она ретировалась.
Еще я думал о восьмилетнем мальчугане, которого в тот день привели ко мне родители. В течение двух лет он отказывался общаться с кем-либо из взрослых, кроме отца и матери. В школу ходил, уроки делал, но в ответ на вопросы учителей молчал и с родительскими друзьями, которые бывали в доме, не разговаривал. Мне он тоже не сказал ни слова. Мотал головой, кивал, улыбался, хмурился, но рот неизменно оставался на замке и губы были плотно сжаты. Я попросил его нарисовать свой портрет, и он нацарапал в углу листа крошечного человечка, у которого вместо рта была прямая линия, перечеркнутая несколькими неровными штрихами, почему-то напомнившими мне колючую проволоку. Именно в этот момент мои мысли прервал чей-то голос:
— Доктор Давидсен, а доктор Давидсен!
Я обернулся и едва не подпрыгнул, увидев у себя за спиной Джеффри Лейна. От изумления и испуга я замер на мгновение, не в силах произнести ни слова, потом холодно проронил:
— Я слушаю вас.
Он улыбнулся. Я отметил про себя, что он недурен собой. Короткие черные волосы были подстрижены так, что неровные пряди торчали с тщательно продуманной небрежностью, которая всегда была и будет непременным атрибутом моды. Я смотрел на узкое лицо, чистую загорелую кожу, улыбку, обнажавшую белоснежные зубы, блестящие, как у телеведущих, серую футболку, открывавшую мускулистые бицепсы-трицепсы, результат многочасовых тренировок в спортзале, и понимал, что рядом с ним чувствую себя громадным и жалким одновременно.
— Простите, не собирался вас пугать. Но вы сами подставились, как говорится, лезь — не хочу. Как тут было удержаться?
— Вы что-то еще хотели мне сказать?
— Да, — кивнул он. — Хотел. Собирался пригласить вас на выставку. Семейные фотографии. Это общая тема. Для психоаналитика особенно актуально, да? Как там это у вас называется? Расщепление личности? Нет, диссоциативное расстройство идентичности. Множественная личность. Я фотографирую множественную личность. Выставка, правда, не сейчас, а попозже, но я хочу, чтобы вы себе пометили в ежедневнике, а то забудете. Открытие восьмого ноября в Галерее Майнот на Двадцать пятой улице.
На мгновение я остолбенел:
— Но сейчас июнь!
— Конечно, но вы же у нас такой занятой. Не дай бог заработаетесь и забудете.
Я не верил собственным ушам.
Лейн наклонил голову набок:
— Без дураков, я правда хочу, чтобы вы пришли. Вы простите, если я вас тогда напугал. Я не собирался, честное благородное. Думал, просто смогу ее увидеть.
Он помолчал.
— Она моя дочь, понимаете?
Еще одна пауза.
— Она моя дочь.
— Для того чтобы видеться с ребенком, совершенно не обязательно вламываться среди ночи в чужой дом, есть другие способы.
Каждое слово, которое я произносил, звучало так, словно его говорил кто-то другой.
— Тогда у меня другого способа не было.
Лейн перестал паясничать. От прежнего ернического тона не осталось и следа, и это несколько сбило меня с толку. Не успел я сообразить что к чему, как он схватил меня за локоть:
— Нужно, чтоб вы поговорили с Мирандой.
Его пальцы вцепились в мой рукав.
— Она на вас молится, если кого-то и станет слушать, то вас.
— О чем я должен с ней поговорить? — спросил я, пытаясь стряхнуть с себя его руку.
— Обо мне, о моих правах! Для меня это вопрос жизни и смерти.
— Поговорите через посредника. Я могу порекомендовать опытного психотерапевта, специалиста по урегулированию семейных конфликтов.