— А цена?
— По-разному. От пятисот долларов и выше.
— Понятно, — проронила Инга.
Она смотрела на старую Милли и точно тем же движением, что и мама несколько минут назад, трогала пальцем рукав ее ночной рубашки.
— Спасибо, — произнесла она. — Мне надо подумать.
— Это не все. Я могу прислать фото.
Инга подняла на Лорелею непонимающие глаза. Она словно была не здесь.
— Хорошо, — произнесла она с запинкой, — я дам вам адрес.
Лорелея записала Ингины данные, бережно упаковала кукол, кивнула присутствующим и совсем как в прошлый раз, безо всяких церемоний, откланялась:
— Ну, мне пора.
Мы проводили ее взглядами. Она хромала, но походка ее была определенно торжествующей.
Когда с улицы донесся звук отъезжающего автомобиля, Соня спросила:
— Они и в самом деле очень странные, или мне показалось?
— Не показалось, — отозвалась наша мама.
— Надеюсь, насчет покупки ты пошутила? — спросила Ингу Розали. — Ведь ты же не собираешься ничего покупать?
Инга ей не ответила. Она была в одном из своих «уходов», так в детстве я называл подобные ее состояния. Взгляд ее сосредоточенных глаз смотрел мимо находящихся в комнате предметов. Она принадлежала сейчас каким-то своим внутренним мыслям. Розали повторила вопрос погромче. Инга подняла голову и посмотрела на подругу:
— Да, собираюсь. Я бы хотела взять одного из этих увечных себе.
— Мы нашли, но не то, что искали, — сказала мне Инга, когда мы летели домой. — Искали одно, нашли другое.
— Пожар, смерть, тайны и ложь, — вздохнул я.
— Но они-то наверняка думали, что это ради ее же блага. Ложь во спасение.
— Несомненно, — отозвался я, — но разве такая ложь кого-нибудь спасала? Лиза всегда чувствовала неладное.
— Лорелея, конечно, все знает, но я сомневаюсь, чтобы нам удалось из нее что-нибудь вытянуть. Помнишь, какое у нее было лицо, когда она заворачивала своих куколок? Как будто говорила: «Да я верчу этими нью-йоркскими задаваками как хочу».
— И куколки были подобраны со смыслом.
Инга кивнула:
— Конечно. Чтобы и сказать что-то, и не сказать ничего. Если бы мы знали, что произошло между папой и Лизой, кто там умер и как, то поняли бы его лучше. Секреты, которые хранит человек, могут быть весьма показательны.
Инга посмотрела на Соню, крепко спящую в своем кресле у окна.
— Я все эти дни думаю, каково ей было все про них знать и ничего мне не говорить. Для меня это острый нож. Но тем не менее, когда мы разговаривали, у меня не хватило духу рассказать ей про Джоэля.
Она перешла на шепот:
— А вдруг он ее брат? Я не могу выбросить это из головы. Разве можно разлучать брата с сестрой? Хотя, с другой стороны, они ведь друг другу никто. Вряд ли биология в подобной ситуации может играть хоть какую-то роль.
— Ты не можешь себе представить, до какой степени эта роль важна. Вспомни все эти истории про усыновленных детей, которые начинают искать своих настоящих родителей.
— И анализ ДНК сможет точно подтвердить генетическое родство?
— Да.
— Как-то это не по-человечески. Покажут гены, что кто-то нам родня, — мы с ним добрые и ласковые, а не покажут — пошел вон.
Пальцы Инги теребили книгу, лежавшую у нее на коленях. Я наклонился, чтобы рассмотреть карандашный портрет Гегеля на обложке. Очевидно, это была биография.
— У него, — Инга постучала пальцем по обложке, — был внебрачный сын, Людвиг. Гегель с женой попробовали взять его к себе, но из этого ничего не получилось.
В голосе сестры звучала усталость. Она отвернулась, давая мне понять, что больше говорить не хочет.
— Тебе придется ей все рассказать.
— Я понимаю. Скажу обязательно.
Тайны, секреты, недомолвки. Я вдруг вспомнил, как сидел напротив П. в северном крыле клиники и слушал ее серьезный тоненький голосок: «Я даже не помню, когда впервые начала себя увечить. Жалко, что не помню».
— О чем ты думаешь? — поинтересовалась Инга.
— О девочке, которую лечил в Пейн Уитни.
— Какое счастье, что ты там больше не работаешь! Представляю, как это тебя выматывало.
— Мне этого очень недостает.
— Серьезно?
— Мне недостает пациентов. Сложно объяснить, но когда человек на краю, что-то словно бы отпадает. Исчезает поза, которая непременно присутствует в обычной жизни, облетает вся эта шелуха, вроде «Как дела? — Лучше всех!».
Я помолчал.
— Пациент может бредить, может молчать, может даже буйствовать, но им движет жизненная необходимость. Рядом с ним как никогда остро осознаешь подноготную человеческой природы, ее грубую правду.