— Вы толкнули его? — спросила Миранда. — Он цел?
Я не хотел. Я не знаю, как так получилось. Но вслух я произнес:
— Не сдержался, каюсь. Эти снимки, телефонные звонки, то, каким тоном он разговаривает… Я хотел рассказать вам обо всем первым. Ужасно глупо получилось. Но когда он уходил, с ним все было в порядке.
Миранда покачала головой:
— Он наверняка рассчитывал, что вы повезете его в больницу и он сможет посмотреть, как там.
Я сидел рядом с Мирандой на ее синем диване. Она откинулась на подушку и вытянула вперед блестящие смуглые ноги, положив их на журнальный столик. Стояла душная июльская ночь, поэтому на Миранде была футболка и шорты, и мне приходилось отводить глаза, чтобы не смотреть на ее икры и щиколотки. В задней комнате тарахтел кондиционер. Благодаря ему и потолочному вентилятору температура в квартире была сносной, но на влажность это не влияло, так что руки и грудь у меня взмокли.
— У него свой сайт в интернете, со всякими выкрутасами, там и текст, и фотографии, и даже минисериалы. Судя по всему, на него заходит полно народу. И Джефф постоянно рекламирует свою ноябрьскую выставку, обещая какое-то невероятное откровение. Рассылает по электронной почте огромное количество сообщений, просто сплошняком, с обновлениями о «Жизнях Джеффа», хотя это всего-навсего цитаты и всякая заумь о симулякрах, сверхпроводимости или психотическом возвышенном. Себя обожает именовать постницшеанцем.
Миранда хмыкнула.
— Помните мой снимок с выколотыми глазами? Мне он сказал, что это у него была такая игра с самим собой, что он изображал маньяка.
— Изображал?
Миранда пожала плечами:
— Его очень занимают душевные болезни. Сумасшествие для него — форма креативного бытия, которое пытаются упрятать в больницы и лечебницы, поэтому в психиатрии он видит исключительно инструмент подавления. Говорит, это лженаука.
— Не он первый.
— Да, он без конца ссылается на…
— На Томаса Саса?[66]
— Точно. В любом случае вы его интересуете исключительно в силу своей профессии.
Миранда опустила голову.
— Мне безумно неловко, что он доставляет вам столько неприятностей. Со мной он ведет себя иначе, но после того, как мы снова стали встречаться, я без конца вспоминаю все, что настораживало меня с самого начала: его амбиции, его философские закидоны, его инфантилизм.
Миранда устало провела рукой по лбу.
— Самое смешное, что все эти изъяны одновременно являются источником его сильных сторон, его обаяния. В одном я могу заверить вас абсолютно ответственно: он до такой степени поглощен будущей выставкой, что ничего с собой делать не станет.
Я вспомнил, как Лейн разговаривал со своим отражением в зеркале, вспомнил, как блестели его глаза, как при взгляде на него напряглось мое тело.
— Да, разыгрывать самоубийство сейчас ему смысла нет, и слава богу.
Миранда улыбнулась:
— Кстати, я тут узнала, что свою цветную индейскую бабку он ни разу не видел. Его мать в семнадцать лет ушла из дома, и с тех пор всяческие отношения с родней прервались. Так что с этой женщиной, которая до такой степени важна для его самоидентификации, у него на самом деле нет ничего общего. Как-то грустно, да?
— А ваши отношения сейчас — это…
— Я сама не очень понимаю, что это. Он отец Эгги, с этим ничего не поделаешь. Стал давать на нее деньги, так что мне теперь полегче. Я ему сказала, что мне нужен тайм-аут, но с дочерью он может видеться. У него сейчас все хорошо, он на подъеме. Вышло несколько статей о его работе. Говорят, что это синтез литературы, изобразительного искусства и перформанса, а он един в трех лицах. При этом я заметила, они везде пишут, что ему двадцать пять, хотя он старше, значит, он врет насчет своего возраста, чтобы казаться поинтереснее. Если он и сумасшедший, то это сумасшествие какое-то очень прагматичное и целеустремленное.