— А ничего, что он живёт не с тобой, а у них в доме? — спросил Элихио. — Ведь тебе, наверно, хотелось бы самому воспитывать его, кормить, укладывать спать и так далее?
Йорн улыбнулся.
— Может, и хотелось бы, только тогда мне стало бы некогда работать. Разве я не понимаю, что господин Джим с милордом Дитмаром и так сделали для меня великое добро? Они привезли моего сыночка сюда, и я могу видеться с ним каждый день. А в доме ему лучше, там за ним сам господин Джим приглядывает. Видели, какие у него ручки? Самое то с малютками возиться. А теперь взгляните на мои клешни. — Йорн показал свои большие, сильные, грубоватые рабочие руки. — Разве такими можно управиться с маленьким ребёночком? Нет, в доме ему хорошо. Там он и всегда сытый, и в тепле, и под присмотром. А я могу целый день работать и не беспокоиться, что он проголодался или замёрз, или у него болит животик, или что там ещё у детишек бывает.
— А ты не боишься, что твой сын вырастет и откажется от тебя? — спросил Элихио.
Йорн нахмурился.
— То есть, как это — откажется?
— Ну… Раз господа уже сделали одно добро, забрав твоего малыша из приюта, может статься, что они захотят сделать и ещё одно, — пояснил Элихио. — Поскольку они считаются его опекунами, то они запросто могут дать Серино и воспитание, и образование. И если у него кто-нибудь однажды спросит, кто его родители, не случится ли так, что он назовёт не тебя, а милорда Дитмара и господина Джима?
Йорн глубоко задумался, даже немного замедлил движения метлой. Между его бровей пролегла складка, он поскрёб затылок, а потом его взгляд снова прояснился.
— Может быть, я и хотел бы, чтобы мой сыночек вышел в люди, — сказал он. — Я был бы очень за него рад и горд. Господа могут дать ему то, чего не могу дать я, так что же в этом плохого? Если бы он стал не садовником, не автомехаником или водителем, а, скажем… — Йорн задумался, наморщив лоб, — скажем, адвокатом! Или доктором, или… или каким-нибудь профессором! Я бы стал очень им гордиться. Конечно, если он станет важным человеком, ему будет неудобно называть своего настоящего отца, разве я не понимаю? Может быть, людям будет лучше и не знать, что отец у него — садовник. Если для него так будет лучше, пусть он станет сыном милорда Дитмара и господина Джима, а я готов величать его «ваша светлость» и стоять перед ним навытяжку. Но кем бы он ни стал, я всё равно буду любить его и гордиться им — вот здесь. — И Йорн показал на своё сердце.
Сказав всё это, Йорн продолжил спокойно и методично мести дорожку, а Элихио надолго умолк, осмысливая сказанное им. Этот парень с детскими глазами, который досконально знал только свою профессию, а в остальной жизни должен был смыслить не больше трёхлетнего ребёнка, каковым он, по сути, и являлся, — этот парень был мудрее и великодушнее многих высокообразованных лордов. По крайней мере, так показалось Элихио. И он проникся к Йорну глубоким уважением. А Йорн вдруг сказал:
— Сударь, если вдруг моему сыночку посчастливится стать большим человеком, могу ли я надеяться, что вы никому не расскажете о том, кто его настоящий отец?
Глядя в его ясные и невинные глаза, Элихио торжественно сказал:
— Если он сам не пожелает открыть правду, то я унесу эту тайну с собой в могилу. Можешь полагаться на моё слово.
— Я буду очень вам признателен, сударь, — кивнул Йорн и как ни в чём не бывало вернулся к работе.
Вместе они мели дорожки до восьми утра. Элихио так увлёкся, что не хотел бросать работу и выпросил у Йорна почётное право подмести крыльцо. Йорн разрешил ему это сделать, а сам пошёл к себе в домик выпить чаю и передохнуть. Элихио принялся очищать крыльцо от снега, орудуя метлой, как заправский дворник, довольный сознанием того, что делает полезное дело, а не валяет дурака. За этим занятием его и застал вышедший на крыльцо Эгмемон. Увидев Элихио с метлой, он всплеснул руками.
— Сударь, что же вы делаете!
Элихио остановился и удивлённо посмотрел на него.
— Разве я плохо подметаю? — спросил он обеспокоенно.
— Нет… Нет, сударь, вы метёте очень даже недурно, я бы даже сказал — отлично, — пробормотал дворецкий. — Только ваше ли это дело? Ведь это работа садовника. Кстати, где он, бездельник этакий?