Утро Джима начиналось с ванны — не горячей, а лишь слегка тёплой. Каждый раз он, принимая её, перекидывался с Эннкетином парой пустяковых слов. Это вошло у него в привычку, и он не придавал этому значения и не задумывался, что при этом испытывал Эннкетин. Ему было приятно, когда красивый слуга, обернув его полотенцем, вынимал из ванны и на руках относил на диванчик в форме причудливой раковины, а Джим в это время играл его волосами. Каждое утро Эннкетин одевал его и причёсывал, и Джим привык к его мягким искусным рукам и скоро уже не мыслил своей каждодневной жизни без них. Так же, как каждое утро вставало солнце, раздавался стук в дверь и слышался мягкий голос:
— Ванна готова, ваша светлость.
И Джим погружался в тёплую воду и лежал, укрытый белым одеялом из пены, поднимая то руку, то ногу и растирая по ним пену, потом вставал и подставлял тело губке. Он не знал, что руки, мывшие его, каждый миг боролись с желанием обнять его, а глаза были скромно потуплены, чтобы не выдать того, что происходило у их обладателя в душе. Он страдал, и его муки были танталовыми: прикасаясь каждый день к тому, что он так любил, он, тем не менее, не мог этим обладать. Долго так продолжаться не могло, и однажды тайное стало явным.
После ванны Эннкетин, как всегда, обернул Джима полотенцем и бережно взял на руки, перенёс на диванчик и стал массировать ему ступни с кремом для ног. Стоя на коленях, он держал в своих руках эту маленькую ножку с нежными белыми пальчиками и голубыми жилками под полупрозрачной кожей, втирал приятно пахнущий крем и уже в который раз любовался тонкой точёной щиколоткой, плавным изящным изгибом икры и наслаждался мягкостью и шелковистостью кожи, и им овладело неодолимое желание поцеловать её. Он чуть приподнял любимую ножку и в первый раз приник к ней трепещущими от страсти губами. Его охватил жар, голова поплыла, и он прильнул к ножке губами снова и снова, перецеловал все пальчики, осыпал поцелуями розовую пяточку и изящный свод, перешёл на тыльную сторону, щиколотку. Он целовал, как безумный, он и правда как будто сошёл с ума.
— Что ты делаешь, Эннкетин? — услышал он тихий испуганный голос.
Эннкетин поднял лицо. Видимо, то, что его господин увидел на нём, удивило и испугало его ещё больше, потому что он поджал ножку и спросил:
— Что это значит? Эннкетин, отвечай! Что с тобой?
Эннкетин завладел его второй ножкой, которую он не успел поджать, и сказал чуть слышно, нежно, почти выдохнул:
— Не бойтесь… Не бойтесь, ваша светлость. Я не причиню вам вреда. Никогда! Ведь я люблю вас…
— Что ты говоришь, Эннкетин!
— Да, я люблю вас… С того самого момента, когда впервые взял в руки вашу ножку. Я никогда не видел ничего милее, ничего прекраснее, чем эта маленькая ножка с маленькими пальчиками… Каждый день касаться её — о, какая это сладкая пытка, какое мучительное наслаждение! Каждый день касаться ваших волос, чувствовать, как они струятся между моими пальцами, вдыхать их аромат… Брать вас на руки и чувствовать тепло вашей ручки, которая обнимает меня за плечи и ворошит мои волосы… Касаться вашей кожи, такой гладкой, нежной, как атлас… О, ваша светлость, что всё это за невыносимая, непередаваемая, но что за дивная мука!
С каждым словом Эннкетина руки и ноги Джима холодели, а лицо сначала запылало, а потом кровь отхлынула, вниз по шее и плечам побежали холодные мурашки, а в кишки как будто вонзилась ледяная сосулька. Руки Эннкетина тянулись к Джиму, готовые вот-вот обнять, глаза были безумные и тоскующие. Джим в панике вскочил и побежал из ванной босиком, не разбирая дороги, придерживая спадающее полотенце. На лестнице, ведущей к спальням, он столкнулся с лордом Дитмаром, который шёл, чтобы позвать его в сад завтракать.
— Дружок, куда ты так разогнался? — удивлённо спросил лорд Дитмар, поймав Джима в объятия. — Разве можно так бегать в твоём положении — а если ты споткнёшься?.. Да на тебе лица нет, милый! Что такое?
— Милорд, я…
Джим не смог дальше говорить, просто прижался к груди лорда Дитмара. Тот подхватил его на руки и отнёс в спальню. Там, опустив его на кровать, он стал встревоженно расспрашивать, нежно пожимая его руки в своих. Джим долго не хотел говорить, боясь навлечь на Эннкетина гнев хозяина, но лорд Дитмар требовал, чтобы он рассказал ему, что случилось. Запираться было бесполезно. Джим был вынужден рассказать, что Эннкетин признался ему в любви и целовал ему ноги.