Эгмемон побежал за Обадио, а Джим присел рядом с лордом Дитмаром. Он ещё никогда не видел его таким и был очень напуган и обеспокоен. Если лорд Дитмар, как он сказал, встречался со своим другом, то почему его плащ был мокрый, а сапоги в грязи? Не мог же он с этим другом гулять в такую погоду! А может быть, ни с каким другом он не встречался?
— Стой! Сапоги сними, они все в грязи! Оставь здесь, — послышался голос дворецкого.
— Чтоб тебя разорвало, — проворчал в ответ угрюмый голос садовника. — Будить посреди ночи, в такую дьявольскую погоду!
Обадио был очень недоволен и имел вид крайне заспанный и хмурый. Сняв со своей наголо остриженной головы шляпу, он оставил её на сапогах. Пройдя босиком в гостиную, он склонился над лордом Дитмаром, покачал головой.
— Э, милорд, налакались? Возвращаетесь домой на бровях, а мне вас таскать!
— Меньше разговаривай, — одёрнул его Эгмемон. — Отнеси его светлость в спальню.
Обадио был высок, крепко сложен и своей стрижкой и общим видом напоминал заключённого, хотя судим, разумеется, никогда не был. Когда он разминал плечи, под его кожей перекатывались бугры мускулов, и лорда Дитмара он взвалил на себя, как мешок сахара. Эгмемон суетился возле:
— Поаккуратнее с его светлостью!
Когда Обадио взваливал лорда себе на плечо, у того из кармана выпала какая-то цилиндрическая вещица из серебристого металла и покатилась по ковру. Дворецкий подобрал её и озадаченно рассматривал. Обадио, крякнув, пошёл со своей ношей наверх.
— Показывай, куда, — обернулся он к дворецкому.
Эгмемон протянул вещицу Джиму:
— Вот, в кармане у его светлости было.
Он пошёл вперёд, показывая Обадио дорогу к спальне, а Джим тоже рассмотрел странный предмет. Его поверхность была мелкоребристая, на одном из торцов была щель толщиной миллиметра в два, другой был гладкий, без щелей. Сбоку возле торца со щелью был прямоугольный выступ вроде кнопки.
Дворецкий пошёл провожать Обадио, а Джим начал раздевать лорда Дитмара. Он расстегнул пояс и молнию брюк и стянул их с лорда, расстегнул куртку, но повернуть бесчувственное тяжёлое тело на бок, чтобы стащить рукав, ему было не под силу. Подоспел дворецкий:
— Куда, ваша светлость, я сам, дайте!
Они вдвоём сняли с лорда Дитмара куртку и рубашку — он только стонал, пока его раздевали — и хозяин дома остался в одном нижнем белье. Укрыв его одеялом, Эгмемон проговорил:
— Ну вот, так-то лучше. Не переживайте, ваша светлость, протрезвеет милорд, никуда не денется.
Джим спросил, показывая ему цилиндрический предмет, выпавший из кармана лорда Дитмара:
— Эгмемон, ты не знаешь, что это?
Дворецкий не успел ответить: Джим нечаянно нажал кнопку сбоку, и из щели вдруг с холодным металлическим звоном появился длинный клинок, серебристо-белый и сверкающий, как зеркало. Джим чуть не уронил его, и Эгмемон испуганно отскочил.
— Ох, святые небеса! Да это ж дуэльный меч! Ох, ваша светлость, осторожнее, не размахивайте им, он камень разрежет, как масло!
Джим хотел дотронуться пальцем до плоской стороны клинка, но дворецкий воскликнул, протянув руку:
— Нет, деточка, не трогайте!
— Почему? — удивился Джим.
— А вот почему. — Эгмемон взял у Джима меч и, изловчившись, срубил им головку цветка в букете на тумбочке.
Она упала на ковёр, наполовину обледеневшая. Джим подобрал её и помял в пальцах, и обледеневшие места трескались и крошились, как высушенные, хотя цветок был совершенно свежий.
— Вот почему, мой хороший, — сказал Эгмемон. — С этой штуковиной шутки плохи. — Он второй раз нажал ту же кнопку, и клинок исчез, осталась лишь рукоятка.
— Откуда это у милорда? И зачем это ему нужно? — пробормотал Джим.
— Не могу знать, ваша светлость, — ответил дворецкий. — Знаю только, что такие мечи уже сняты с вооружения армии, их используют редко, только для дуэлей. Ох, страшная штука! Не то что человека — камень разрубит пополам.
Похолодевший от страха и тревоги, Джим почти не сомкнул глаз рядом с лордом Дитмаром, который спал беспокойно: стонал, метался, скрипел зубами. Проспав пять часов подряд, он проснулся рано утром, сел в постели и долго смотрел перед собой неподвижным взглядом. Потом он обвёл глазами спальню, как бы удивляясь, как он здесь оказался, а потом увидел прижавшегося к подушкам Джима. Взгляд его стал виноватым и смущённым, он отвернулся, закрыл ладонью глаза и тяжело вздохнул.
— Прости, милый мой, — проговорил он. — Я безобразно напился… Давно уже со мной такого не приключалось. Даже не помню, как добрался домой…