— Не волнуйтесь, всё будет хорошо, — сказал доктор, снова взяв его за руку.
Эннкетина отвели в чистую белую палату с кроватью и большим окном, на котором висели занавески приятного светло-зелёного цвета. Он принял ванну и переоделся в выданную ему длинную рубашку. Ему сказали, чтобы он отдыхал.
— А когда операция? — спросил он.
— Завтра утром, — ответили ему.
На протяжении того же дня ему делали разные анализы, очистили кишечник, а есть не давали. Потом пришёл доктор Маасс. Он присел на край его кровати и, глядя на него своими завораживающими глазами, сказал:
— Эннкетин, у меня для вас новость, которая может повлиять на то, состоится ваша операция или нет. Дело в том, что вы беременны. Срок — около четырёх недель. Вы знали об этом?
— Нет, — пробормотал Эннкетин, бледнея.
Это был ребёнок Обадио. Маленькое, ни в чём не повинное создание, которое, родившись, могло бы обнять Эннкетина за шею и назвать отцом. Маленький тёплый комочек жизни, единственное родное существо на свете. Из глаз Эннкетина покатились слёзы. Он закрыл лицо руками и затрясся.
— Эннкетин, вас не принуждают к этой операции? — спросил доктор Маасс серьёзно, кладя руки ему на плечи. — Вы можете отказаться, принуждать вас никто не имеет права, даже милорд Дитмар. Ещё не поздно, Эннкетин. Подумайте! Если мы делаем операцию, о перспективе стать родителем придётся забыть. Если же вы хотите оставить ребёнка, операцию делать нельзя. А если вас интересует моё личное мнение, то я за ребёнка. Впрочем, решать вам. Милорду Дитмару я об этом ещё не сообщал.
Эннкетин замотал головой, вытер слёзы.
— И не сообщайте! Я согласен на операцию. Я не хочу этого ребёнка.
— Скажите, почему вы решились на эту операцию? — спросил доктор Маасс. — Зачем она вам?
Эннкетин сказал:
— Чтобы быть рядом с тем, кого я люблю. Если по-другому невозможно, то пусть будет так, я готов.
— Вы осознаёте, чем вы жертвуете? — спросил доктор Маасс, заглядывая Эннкетину в глаза.
— Да, — сказал Эннкетин.
Между красивых бровей доктора Маасса пролегла складка, и от его взгляда Эннкетину стало окончательно не по себе. Он накрыл руку Эннкетина своей ладонью, потом погладил его по плечу и вышел. Больше Эннкетина в этот день не беспокоили.
Ночью он почти не спал, ему сильно хотелось есть. Он старался не думать о ребёнке, он представлял себе Джима, воображал, как он снова будет проводить губкой по его телу и массировать его маленькие ступни, расчёсывать и укладывать его дивные волосы. Это будет уже через неделю, тешил себя он.
За ним пришли в семь утра. Его усадили в парящее над полом кресло, отвезли в лифт и поднялись на несколько этажей. Его привезли в светлое и тёплое, стерильно чистое помещение, посреди которого стоял ярко освещённый операционный стол с подставками для ног. У стола стояли три фигуры в белом, в голубых шапочках и с голубыми масками на лицах, над одной из которых Эннкетин увидел гипнотические глаза доктора Маасса. Ему помогли взобраться на стол и закинули его ноги на подставки. Доктор Маасс склонился к нему и тихо сказал:
— И сейчас ещё не поздно, Эннкетин. Через пять секунд вам дадут наркоз, и ваш ребёнок умрёт. Ваше решение?
— Делайте, — прошептал Эннкетин. — Делайте всё, что нужно. Я решил. Он мне не нужен.
— Хорошо, — сухо сказал доктор Маасс, выпрямляясь. — Это ваш выбор.
Последнее, что ясно помнил Эннкетин, — то, как ему закрыла нос и рот прозрачная маска.
Ему казалось, что его качали и швыряли то вверх, то вниз. Какие-то голоса что-то бормотали, но слов было не понять. Потом он понял, что он уже лежит в своей палате, но тело его было странно слабым, плохо повиновалось. Он хотел потрогать себя между ног, но кто-то мягко придержал его руку.
— Нельзя трогать повязку, — сказал строгий, но одновременно ласковый голос. Эннкетину показалось, что это был доктор Маасс.
В горле страшно пересохло, но ему не давали пить. Потом он и вправду увидел доктора Маасса: тот стоял возле его кровати.
— Уже всё? — спросил Эннкетин, не узнав собственного голоса.
— Всё, — улыбнулся доктор. — Теперь отдыхайте. Всё прошло хорошо.
«И ребёнка больше нет?» — хотел спросить Эннкетин, но сообразил, что это глупый вопрос. Конечно же, ребёнка больше не было.
Потом ему дали и пить, и покормили с ложечки каким-то сладким пюре. Между ног всё было бесчувственно, как будто этой области тела у него вообще не было.
Потом он начал понемногу её чувствовать. Слегка ныло в низу живота и почему-то хотелось в туалет. Когда к нему снова пришёл доктор Маасс, Эннкетин шёпотом признался: