— Полежи ещё, если хочешь, моя радость, — щекотно прошептал его голос. — Я буду в кабинете.
Встав, лорд Дитмар заботливо поправил и подоткнул Джиму одеяло. В гардеробной он облачился в свой траурный костюм, и Джим услышал его удаляющиеся шаги. Он знал его походку и не спутал бы её ни с чьей. История с дуэлью, взбудоражившая их размеренную жизнь, понемногу отходила в прошлое, но сердце Джима всё ещё временами сжималось при мысли о том, какой опасности подвергся лорд Дитмар, и воспоминание о страшном оружии, которое Джим видел собственными глазами и один раз держал в руках, вызывало в нём холодное содрогание. Болезненные схватки больше не повторялись, но лорд Дитмар стал к Джиму ещё предупредительнее, ещё нежнее, и Джим снова чувствовал себя в тёплом коконе его любви, только иногда ему не хватало мягких рук Эннкетина. Джим теперь обходился душем, а ванну принимал редко: это слишком напоминало ему об Эннкетине, и в нём снова просыпалось чувство вины. Он решился поговорить с лордом Дитмаром о том, чтобы вернуть Эннкетина к исполнению его прежних обязанностей; лорд Дитмар был не в восторге от этой идеи, но так как он боялся доставить Джиму хотя бы малейшее огорчение, он обещал подумать. Странное поведение садовника Обадио, за которым последовало его увольнение, было как-то связано с Эннкетином, и это смутно беспокоило Джима. Ожидалось прибытие нового садовника, а судьба Эннкетина была пока ещё неясна.
Этим утром Джим лежал один в постели, поглаживая живот. Он выступал ещё совсем немного, но Джим уже носил свободные туники и повязывал ленточки и пояски выше талии: это подчёркивало начинающуюся характерную полноту фигуры. С нежностью он думал о своих малышах, но мысль о родах вызывала у него некоторую тревогу. С Илидором всё прошло довольно легко и не слишком затянулось, но сейчас у него было два ребёнка, а это значило, что все ощущения нужно умножать на два — по крайней мере, теперь это продлится вдвое дольше. Джим закутался в одеяло, уютно уткнулся в подушку и закрыл глаза, когда вдруг раздался стук в дверь и послышался знакомый голос:
— Доброе утро, ваша светлость. Ваша ванна готова.
Джим сначала не поверил своим ушам.
— Эннкетин! — радостно воскликнул он, садясь в постели.
Дверь открылась, и вошёл молодой незнакомец с изящной, гладко обритой головой, чёрными бровями и чёрными как смоль ресницами, но глаза у него были очень светлого голубого оттенка, странные, завораживающие. На нём была белая рубашка и бежевая жилетка, светло-коричневые бриджи и белые чулки, а обут он был в нарядные белые туфли с золотыми пряжками. Изящно и почтительно поклонившись, он блеснул своей круглой, безупречно гладкой головой. Джим даже натянул на себя одеяло и отодвинулся к изголовью кровати.
— Это ты, Эннкетин?
— Да, ваша светлость, — улыбнулся бритоголовый незнакомец. — Это я, не пугайтесь.
— Ты так изменился, — пробормотал Джим. — Я не узнал тебя.
— Я посетил косметический салон, ваша светлость, — ответил Эннкетин. — Прежде всего, для того чтобы привести в порядок руки, потому что они стали шершавыми и грубыми от работы в саду. Ну, и кое-что ещё сделал.
— У тебя стали другие глаза, — сказал Джим.
— Да, я поменял цвет радужки. Мне кажется, этот цвет лучше. Пожалуйте в ванную, ваша светлость, а то вода остынет.
Джим прошёл в ванную. Эннкетин принял у него халат с пижамой и, как всегда, подал ему руку, когда Джим забирался в ванну. Как и прежде, он стоял поодаль, потупив взгляд. Лёжа в ванне, Джим поглядывал на него.
— Я рад, что ты вернулся, — сказал он ему.
Тот вскинул на него свои странные, непривычно светлые глаза.
— Я тоже рад снова быть возле вас, ваша светлость.
— Обадио прогнали, ты знаешь? — Джим высунул ногу из пены и провёл по ней руками.
— Знаю, ваша светлость.
— Скоро у нас будет новый садовник. Надеюсь, он не будет такой угрюмый и злой, как тот. Скажи, он плохо обращался с тобой?
Эннкетин помолчал.
— Я не хочу об этом больше вспоминать, ваша светлость. — И, подойдя, добавил: — Позвольте ножку.
Его мягкие, искусные руки снова нежно коснулись ноги Джима — так, как только он умел делать. Он тёр Джиму пятку, а Джим разглядывал узоры на его голове. Она была гладкая и блестящая, как будто отшлифованная.