Это было похоже на видение. Копна светло-русых кудрей, схваченная обручем диадемы, маленькие, обутые в жемчужно-серые сапожки ноги, большие светло-голубые глаза — всё это заставило их замереть, а Дитрикса прошептать его коронное:
— Разорви мои печёнки!
Элихио и Дитрикс смотрели на это чудо во все глаза, а лорд Дитмар остался невозмутим. Тангиус же, бросившись к светлому существу, зачастил скороговоркой:
— Деточка, радость моя, солнышко! Зачем ты здесь?
— Дорогой, ты задержался, и мы забеспокоились, — ответило это существо милым, по-детски капризным голосом. — Тангиус-младший не хочет засыпать, пока ему не расскажут сказку. Он плачет, поэтому я пришёл тебя поторопить.
— Ты оставил Тангиуса-младшего одного? — ужаснулся Тангиус-старший. — Сейчас же возвращайся домой и жди меня! Я скоро приду, господа уже уходят. Иди, иди, моё сокровище. Не беспокойся.
На глазах у изумлённых Элихио и Дитрикса светозарное кудрявое существо очаровательно протянуло сложенные бутончиком губы смотрителю склепа, и тот, смущённо и не без гордости во взгляде покосившись в сторону посетителей, сморщил свои тонкие мертвенно-бледные губы и придал им, как мог, округло-вытянутую форму, после чего сей выступ его лица соприкоснулся со свежим бутончиком кудрявого создания.
— Иди, любовь моя, ступай, — сказал он самым нежным, самым медовым тоном, который он только мог придать своему голосу.
— Я жду тебя, дорогой, — сказало кудрявое существо, одарив хранителя покоя усопших страстным взглядом, после чего с кокетливым поклоном исчезло за дверью.
Что могли значить эти четыре слова: «Я жду тебя, дорогой»? Обещание райского счастья на тысячу лет прозвучало бы надоевшим рекламным слоганом по сравнению с этими словами, сопровождаемыми этим взглядом. Появление этого создания в мрачном чертоге смерти было подобно солнечному лучику, проникшему в подземелье, и действие оно произвело такое же, какое произвёл бы этот лучик на замёрзших пленников подземелья, давно не видевших света и тепла. Дитрикс, опомнившись, фамильярным жестом обнял Тангиуса за плечи и спросил:
— Дружище, а что это, собственно, сейчас было?
— Мой спутник, — ответил тот с достоинством. — Биби. То есть, — пояснил он со смущением, — его зовут Верилл, а Биби — это, понимаете ли, домашнее имя, сударь.
— Биби! — повторил Дитрикс мечтательно, как бы пробуя это имя на вкус. — Очаровательно. Кажется, я начинаю любить кладбища… Вы счастливчик, мой друг, вы знаете это?
— Надо полагать, так, сударь, — ответил Тангиус сдержанно.
— А Тангиус-младший? — полюбопытствовал Дитрикс.
— Сын и наследник, — ответил смотритель склепа с гордостью. — Ему скоро три.
— Ну, я вас поздравляю! — похвалил Дитрикс. — А у меня, знаете ли, уже двое. Второй родился совсем недавно.
— Я рад за вас, сударь, — сказал Тангиус учтиво. И, не удержавшись, поделился своей радостью: — Вы знаете, у нас с Биби и второй на подходе.
— Вот как! — воскликнул Дитрикс с энтузиазмом. — Ну, дружище, вы поистине счастливчик. Примите мои искренние поздравления.
У смотрителя в его уголке нашлось всё, что нужно для чаепития. Элихио ещё никогда не доводилось пить чай в склепе, и, надо сказать, это было весьма своеобразное удовольствие. Впрочем, это его немного согрело, и он уже не чувствовал себя таким окоченевшим. Дитрикс оплёл бледноликого смотрителя сетью своего обаяния и добился от него приглашения на чашечку чая — уже в его домик, расположенный неподалёку от самого склепа. Элихио, прихлёбывая чай и мало-помалу оттаивая, почувствовал пробуждение в себе циника: кажется, он догадывался, почему Дитрикс так настойчиво набивался в гости к смотрителю склепа. На ступеньках, ведущих из глубин гробницы, он узнал о Дитриксе достаточно, чтобы сделать такие выводы. Сравнивая Дитрикса с Далленом, он находил, что они такие же разные, как огонь и вода. Дитрикс был жизнелюб, и его было трудно за это винить.
Лорд Дитмар с Дитриксом подбросили Элихио до дома. Ни по дороге, ни по приезде Элихио так и не решился расспросить их о подробностях дуэли. Впрочем, так ли уж это было необходимо? Элихио догадывался, чем всё кончилось. Ему было жутко думать об этом, и он пытался прогнать от себя эти мысли. Дома его встретил отец. Глядя в его большие встревоженные глаза, Элихио поцеловал его, улыбнулся и сказал:
— Всё хорошо.
* * *Вечером шестого ульмара было тихо, на чистом небе сияли звёзды. Джим вышел на балкон и поднял лицо, глядя в Бездну. Он уже давно не разговаривал с ней — с тех пор, как Фалкон навсегда улетел к своей Звезде. Где она, эта Звезда? Сейчас её не было видно, она могла быть любой из мириад звёзд, холодно мерцающих в чёрном пространстве, раскинувшемся над его головой. А может, её и вовсе не существовало во Вселенной, она была лишь словесным образом, неким иносказанием, под которым подразумевалось нечто непостижимое и великое, понятное лишь ей, Бездне, и Существу, создавшему её.