Джим бросился в ванную. Эннкетин в резиновых перчатках ополаскивал ванну, в которой только что мылся Джим, поливая её водой из шланга с насадкой в виде губки.
— Эннкетин! — воскликнул Джим, останавливаясь перед ним со слезами на глазах. — Я всё знаю… Операция…
Сняв перчатки, Эннкетин осторожно взял Джима за руки.
— Не волнуйтесь, ваша светлость. Я сам сделал такой выбор. Милорд Дитмар сказал, что возвращение к вам для меня возможно только после операции… Я хотел к вам вернуться, ваша светлость, хотел больше всего на свете. Я сделал эту операцию, потому что не могу жить без вас. Теперь я снова с вами, и я счастлив.
— Но Эннкетин… Ты ведь уже не сможешь иметь семью, детей… Никогда!
— Мне не нужна семья! — Эннкетин нежно сжал руки Джима. — Вы — моя семья, ваша светлость. Вы мой господин, моё дитя, мой воздух, моё солнце… Вы — всё для меня. Не надо жалеть меня, потому что я не несчастен.
Джим рухнул на диванчик, помертвевший от ужаса и боли. Опустившись на колени, Эннкетин поцеловал оба его запястья и проговорил:
— Не надо, ваша светлость…. Вам нельзя так волноваться сейчас!
— Я не знал, что милорд Дитмар такой жестокий… — пролепетал Джим. — Что он такой деспот!
— О нет, не говорите так о его светлости! Он не деспот, просто очень вас любит, — сказал Эннкетин. — Он не заставлял меня, я сам это выбрал.
— Он знал, что ты по-другому и не поступишь, бедный мой, хороший мой Эннкетин, — сокрушался Джим, гладя его по голове. — Зачем ты сделал это? Разве я стою этого?
— Вы стоите того, чтобы отдать за вас всё, ваша светлость! — ответил Эннкетин пылко. — Если бы я был богатым и знатным, как лорд Дитмар, я бы отдал все свои богатства… да что там богатства — и саму жизнь бы отдал за одну-единственную вашу улыбку.
Джим сам не вполне понимал, что делает. Он поцеловал Эннкетина в макушку, в лоб, а потом встретился с его мягкими губами, по вкусу похожими на тёплое молоко. Но они остались сомкнутыми, а руки Эннкетина, взяв Джима за плечи, очень мягко и бережно отстранили его.
— Напрасно вы это сделали, ваша светлость, — проговорил Эннкетин тихо и серьёзно. — Это ни к чему, ведь я уже ничего не чувствую. А вам следует сохранять верность милорду, ваша светлость. Вы должны быть чисты и святы, как ангел. И не только телом, но и помыслами, а иначе не только милорд не сможет вас любить, но и даже я.
Джима обдало изнутри леденящей волной. Он чувствовал себя неисправимо порочным… Флокар. Клиенты. Грязь. Он буквально чувствовал, как кровь отливала от лица, в голове шумело. Вставая, он отстранил поддерживающую руку Эннкетина и побрёл — сам не зная куда.
За завтраком Джим молчал и не смотрел на лорда Дитмара. Тот, озадаченный такой немилостью, не выдержал и спросил:
— Джим, дорогой мой, что случилось? За что ты дуешься на меня?
— Объясню вам после завтрака, — ответил Джим.
Завтрак продолжился в полном молчании. Лорд Дитмар с беспокойством поглядывал на Джима, а тот не удостаивал его и взглядом. Наконец лорд Дитмар положил вилку и сказал:
— Нет, дорогой мой, я так не могу. Я не могу ни есть, ни пить, пока не узнаю, в чём моя вина.
Джим тоже перестал есть. Он помял салфетку в пальцах, скатал её в шарик и бросил на скатерть.
— Я жду, милый, — сказал лорд Дитмар.
— Милорд, вы очень жестоки, — заявил ему Джим. — Меня потрясло то, что вы сделали с Эннкетином. Я всё знаю… Это ужасно. Я думал, вы добрый, прекрасный человек, а вы… Вы оказались просто тираном! Эннкетин ваш слуга, но он не ваш раб! Вы искалечили ему жизнь, милорд, теперь он никогда не сможет иметь семью и детей. То, что вы сделали, недопустимо!
Между бровей лорда Дитмара пролегла складка. Он встал.
— Джим, я не принуждал его к этому. Я лишь поставил условие, на которое он добровольно согласился. Пойми меня правильно, без этого условия я просто не мог снова доверить ему тебя. А если бы он не сдержался?.. Нет, Джим, я не мог этого допустить. Как ты правильно заметил, он мне не раб, и я его к этому не вынуждал и не приказывал ему это сделать. Он был волен отказаться, но тогда, разумеется, ни о каком возвращении на прежнее место не могло быть и речи. Он мог бы уйти совсем, если пожелал бы, и я не стал бы пятнать его репутацию плохой характеристикой для следующего нанимателя. Он имел возможность уйти тихо, без скандала. И если он согласился остаться, приняв моё условие, то это был его сознательный выбор. И ты не прав, мой милый, называя меня тираном. Я лишь берегу твою честь и достоинство. Ты сам просил меня оставить этого парня с тобой, и я выполнил твою просьбу.