— Нет… — всхлипнул Эннкетин.
— Ну и ладно, — сказал Эгмемон. — Не думай об этом. Ничего хорошего из этого всё равно бы не вышло. От таких, как этот урод, вообще нельзя производить потомство. Ах, Обадио, мерзавец! Он никогда мне не нравился. — Эгмемон погрозил кому-то кулаком, потом снова погладил Эннкетина по голове. — Ну, ну, мой хороший… Не плачь. Иди сюда… Иди ко мне.
Эннкетин уткнулся лицом в его живот и заплакал, а Эгмемон, разжалобливаясь всё больше, гладил его лысую голову. Он дал ему выплакаться, потом налил ещё глинета, и они выпили, после чего Эгмемон отвёл пьяно всхлипывающего Эннкетина в каморку при ванной и уложил.
Обняв Джима под одеялом, лорд Дитмар проговорил:
— Когда я был на Мантубе, я был в центре подготовки персонала. Я оставил там заказ на специалиста по уходу за детьми. Там сказали, что он закончит обучение как раз к тому моменту, когда наши малыши уже должны родиться. Его сразу направят к нам. Я подумал, что одному тебе с четверыми детьми будет трудновато, поэтому помощник будет нелишним.
— Благодарю вас, милорд, — сказал Джим. — И ещё я вам очень признателен за то, что вы согласились взять Серино. Вы ведь не против, чтобы Йорн с ним бывал?
— Почему я должен быть против? Ведь мы для этого его и взяли, если я правильно тебя понял, — ответил лорд Дитмар.
— Спасибо вам, милорд, — улыбнулся Джим, уткнувшись в его плечо.
Глава 14. Доктор Кройц
Начало нового учебного семестра было ознаменовано исчезновением из академии Макрехтайна и Эммаркота. Говорили, что они провалились на экзаменах и вынуждены были уйти; по непроверенным слухам, Эммаркот пошёл по стопам отца и брата — на военную службу, так как его семья была династией военных, и он решил не изменять традиции. Что касается Макрехтайна, то о нём говорили разное: и что он перевёлся в другое учебное заведение, и что сел в тюрьму, и что вообще покинул Альтерию. Наиболее вероятным считали вариант с тюрьмой, так как за Макрехтайном водилось немало грехов. В первое время отсутствие этих двух приятелей, лодырей и любителей поразвлечься, бросалось в глаза, и некоторые из их почитателей были в растерянности; несомненно, с их уходом в академии что-то изменилось, как будто чего-то не хватало. «Паства», покинутая «пастырями», бродила сама по себе, пытаясь понять, как дальше быть — в какую сторону податься и кого избрать лидером.
Правду о судьбе этих ребят знали только следующие лица: лорд Райвенн (глава Совета двенадцати), лорд Дитмар, Дитрикс, седовласый секундант и родители самих Макрехтайна и Эммаркота. Знал правду и Элихио, хотя старался об этом забыть. Но, вопреки его желанию, из его души не изгладились ни бессонные ночи, проведённые в мучительном неведении и тревоге за лорда Дитмара, ни лицо Даллена под крышкой криосаркофага. После посещения гробницы ему несколько раз снились кошмары, и он, просыпаясь холодном поту, плакал в подушку. Незабываемой была и его встреча с лордом Дитмаром после каникул, в новом семестре. Когда лорд Дитмар вошёл в аудиторию и как ни в чём не бывало поздоровался, Элихио почувствовал, что он на грани обморока. Всю лекцию он думал только о том, что прежде старался загнать в самые дальние тайники души: смерть Даллена, Макрехтайн и Эммаркот, дуэль, гробница. Всё это всколыхнулось со дна его души и замутило её, ослепило и оглушило Элихио, и он в каком-то ступоре просидел всю лекцию, не поднимая глаз. Выходя из аудитории, он встретился взглядом с лордом Дитмаром. Это не был взгляд человека, убившего на дуэли своего противника, страшный, тёмный и полный вызова; это был грустный и ласковый взгляд отца, истосковавшегося по сыну. Внутри у Элихио всё перевернулось. Ему захотелось броситься лорду Дитмару на шею, как тогда у лифта, перед их посещением гробницы, но они были не одни, и Элихио не мог этого сделать. Для того чтобы сказать всё то, что он хотел сказать, в его распоряжении был только взгляд, но лорд Дитмар, этот тонко чувствующий, проницательный и умный человек, всё понимал без слов.
После этой встречи началось то, что Элихио называл «роман во взглядах». Этот «роман» разворачивался не в реальности, а скорее в воображении Элихио и основывался на взглядах, которыми он обменивался с лордом Дитмаром. По содержательности эти взгляды можно было приравнять даже не к репликам диалога, а к длинным письмам — впрочем, не исключено, что «письмами» были взгляды Элихио, а взгляды лорда Дитмара были просто взглядами, хотя и очень выразительными. Не исключено также, что многое из того, что Элихио читал во взглядах лорда Дитмара, было им слегка приукрашено и додумано, иными словами — было плодом его фантазии. Он видел то, что хотел видеть. Отдавая себе отчёт в том, что всё это большей частью его выдумка (он был существом, склонным к рефлексии), Элихио всё-таки не мог или не желал расстаться с этой игрой, которая стала частью его жизни и образа мыслей. Он испытывал в ней потребность. Он жил как во сне — от взгляда до взгляда. Он тешил себя наивной мыслью (рефлективно он осознавал её наивность!), что у него с лордом Дитмаром особые отношения, не такие, как у остальных студентов, что лорд Дитмар принадлежит ему одному, но никто об этом не подозревает — даже сам лорд Дитмар. В своих грёзах он разговаривал с лордом Дитмаром, и тот ему отвечал; о, какие это были прекрасные, содержательные разговоры! Элихио ловил себя на том, что он думает, будто между ними и правда роман. Аналитическое, трезвое и ироничное «я», жившее в нём рядом с «я» романтическим, сумасбродным и наивным, давно било тревогу: «Ты уходишь в мир грёз, — настойчиво предупреждало оно, — ты выдумал себе любовь, которой в реальности быть не может. Ты влюбляешь себя в придуманный тобой образ, тем самым отрываясь от настоящей жизни. Это странно, ненормально, и это ни к чему не приведёт. Хватит фантазировать, живи реальной жизнью! Лорд Дитмар не твой и твоим быть не может. Всё это твои выдумки». Осознавая всё это, Элихио, тем не менее, продолжал грезить, пока не почувствовал нечто, что он определил как истинные муки любви. Его подушка омочилась слезами, щёки побледнели, а его друзья отмечали, что он сам не свой. Он не мог забыть единственный поцелуй лорда Дитмара, когда они прощались на вокзале (лорду Дитмару предстояла дуэль, а Элихио — тревога). Зачем он это сделал? Да, он сказал: «Это от Даллена», — но губы были его, а не Даллена! Быть может, он… Он, может быть… Тут Элихио совсем терялся.