Потом он повёл Элихио в прозекторскую. Элихио не боялся трупов, но сейчас ему предстояло увидеть тело отца, и его ноги плохо его слушались. Доктор Кройц обнимал его за талию.
«Держись, я с тобой, — подбодрил он Элихио. Он подвёл его к одному из столов, на котором лежало накрытое белой тканью тело, отвернул её край. — Мужайся, дружок».
Отец лежал на столе, спокойный и бледный. На его груди багровел шов.
«Я сам вскрывал его, — сказал доктор Кройц. — Исследование я провёл самое тщательное, какое только возможно. Причиной разрыва аорты была аневризма, которую он запустил. Часто случается так, что в течение долгого времени аневризма никак себя не проявляет и выявляется только после развития осложнений. Что и имело место в даном случае. Твой отец совершенно не следил за своим здоровьем, дружок… У него и помимо этой аневризмы целый букет патологий. Впрочем, вряд ли об этом сейчас стоит говорить».
Элихио сам не знал, что с ним происходит. Он ощущал вокруг себя пронизывающий холод гробницы, а тишина его оглушала. Он закрыл глаза, а когда открыл их снова, на столе перед ним лежал Даллен. Бледность его кожи была и ужасающей, и вместе с тем красивой: ни у кого не было такой гладкой и нежной кожи, как у него. Ничего страшного, только природа — ничего, кроме естества, обнажённого и раскрытого, как в анатомическом атласе, в котором открыты все тайны. Улыбка на губах Даллена была замком на двери, за которой пряталось Нечто — жизнь и смерть, родовые муки и муки агонии, трепет зачатия и предсмертная судорога. Он, Даллен, знал что-то за пределами этого существования, ему была ведома божественная механика бытия, фундаментальные основы воли к жизни и воли к смерти, главы и параграфы которых были написаны неразгаданным шифром в рисунках кожных складок и переплетениях сосудов. Где была та одухотворяющая частица света, которая заставляла двигаться, смеяться и плакать этот туго свёрнутый комок живой материи, стремящийся породить себе подобных и распасться на составляющие? Бессмертный свет, без которого живая материя становится мёртвой, без которого она ничто, просто кусок вещества, составленного основными элементами вещества Вселенной? Куда он уходит, этот мыслящий свет, к какому первоисточнику, и что с ним потом происходит? Какова скорость его передвижения на просторах Бездны, и во что он воплотится — ведь разум всегда стремится стать осязаемым в конечном счёте? Все эти тайны знал теперь Даллен, он обитал в пространствах, измеряемых иными единицами — единственно верными, изначальными единицами, в которых выражена всеобщая Основа. Его мысль билась теперь в иных чертогах, а вернее — в тех же самых, что и прежде, только непостижимых для ограниченного разума молодого живого существа по имени Элихио Диердлинг, стоявшего над телом своего отца в прозекторской морга Центральной городской больницы скорой помощи.
«А можно мне ознакомиться с документами по вскрытию?» — спросил он.
Доктор Кройц посмотрел на него удивлённо.
«Для чего тебе это?»
«Я студент медицинской академии, — сказал Элихио. — Мне хотелось бы знать…»
Что заключалось в этих словах: «Мне хотелось бы знать»? Только то, что они буквально означали — жажда знаний. И доктор Кройц, услышав их, не счёл Элихио сумасшедшим или бездушным. Они говорили на одном языке и мыслили в одних категориях, и это родство проявилось в том, что доктор Кройц предоставил Элихио отчёт по вскрытию его отца. Он разъяснял, показывал снимки, а Элихио желал во всё вникнуть, и в этом любопытстве было что-то жутковатое и непостижимое. На столе лежал его родной отец, горячо любимый им — точнее, то, что от него осталось, после того как частица мыслящего света покинула физическую оболочку, а Элихио, вместо того чтобы оплакивать его, изучал во всех деталях те патологические процессы, которые привели к его преждевременной кончине. Кому-то это могло показаться странным и страшным, но только не доктору Кройцу. Впрочем, и он был удивлён, но это не мешало ему понимать это причудливое желание; вернее сказать, ничего причудливого в этом желании не было, причудливыми были только обстоятельства, в которых оно проявилось. Вытерев слёзы, мешавшие ему воспринимать знания, Элихио смотрел на снимки и слушал разъяснения профессионала, который, как ему казалось, не допускал в своей работе таких промахов, какие допустили эксперты, работавшие с телом Даллена. Сейчас он, впрочем, начинал понимать, что не всё так просто, что в этом деле есть свои сложности, с которыми не все могут справиться, и что легко обвинить кого-то в допущении ошибки, тогда как на деле можно самому впасть в то же самое заблуждение. И вместе с тем он был убеждён, что во всяком деле нужно стремиться к совершенству, не останавливаясь на достигнутом и не замирая на одной ступени развития. Пока ещё весьма смутно он представлял — но всё же представлял — трудность этой задачи и объём усилий, необходимых для её выполнения; он догадывался, с какой степенью самоотдачи нужно работать, чтобы достигнуть высот профессионализма.