Мара Регул была из человеческого мира, десять веков назад отец снял её с костра инквизиции. Средние века — это период, когда Осколки в очередной раз отгородились от приютившего их мира, позволив человечеству самостоятельно развиваться, что и вылилось в постоянные войны, обострение религиозных конфликтов, откат в развитии культуры, науки. Если бы отец не поехал на переговоры с местным ковеном ведьм, то маму вряд ли бы спасли. Ведьмы человеческие — это одиночки, никак не объединённые в организацию. Не инициированные, необученные, пользующиеся своими силами интуитивно. Но даже вместе они мало что могли противопоставить машине инквизиции. В этой ситуации отец предложил им жизнь во Мгле, при условии, что ведьмы станут куртэссами василисков, а в случае возникновения постоянных пар, и жёнами. Василискам нужна была новая кровь и сильное потомство, ведьмам — безопасное место для жизни. Более того, отец позаботился, чтобы все ведьмы прошли инициацию у Сумеречных или Черноземных и получили минимальное обучение. Но это случилось гораздо позднее, а направляясь на переговоры через захолустную деревеньку Арес Регул увидел девушку, израненную, привязанную к столбу, у основания которого разгоралось пламя.
Огонь лизал подол изодранной когда-то белой рубашки, толпа улюлюкала, чумазые дети бросали в тощую фигурку гнилую репу и радостно вскрикивали при попадании в цель. А девушка смотрела в закатное небо, не замечая ничего вокруг. Арес может и проехал бы мимо, сотнями и тысячами горели костры инквизиции, но девушка запела. Чистый, звонкий голос заставил толпу замолчать. Хрустальные переливы далеко разносились в тишине. Она пела и пела, даже тогда, когда рубаха на ней начала тлеть, когда по лобному месту потянуло смрадом палёной кожи. Тогда Арес отмер, затребовав ведьму себе. Василиски забрали с собой обожженную, но несломленную девушку. Именно она стала женой Прайма и моей матерью.
Я активировал галокристалл с одной из последних записей, где есть родители. Я сделал её сам, когда приехал домой между путешествиями по Земле и застал родителей в оранжерее. Мама сидела на траве босая, а отец лежал рядом, блаженно закрыв глаза. Умостив голову на коленях жены, он нежно поглаживал её живот через красный бархат платья. Сквозь щебет птиц лилась тихая мурлыкающая песня. Детская колыбельная. Эту запись я хотел позднее подарить родителям, как кусочек личного счастья, а подарил себе.
— Как же мне вас не хватает. Прошло уже пол кварты, а я всё также по вам скучаю, — я снова активировал запись на галокристалле.
***
Анджей
Прошло два дня моего пребывания в маетке, а отец так и не вызвал меня в лабораторию. К нему кого-то привезли, и всё его внимание было сосредоточено на неизвестном госте. Мне это было только на руку. Целее буду. Мною всё чаще интересовался Конвент. Наша первая личная беседа прошла несколько смазано, и ничем не запомнилась. Обмен ничего не значащими фразами. Я же представлял себе это как-то по-другому. Не допрос с пристрастием, но всё же. Правда, стоило отметить, что сам Конвент выглядел достаточно паршиво во время этой беседы. Уж не знаю, может климат ему земной не подходит, хотя он тоже должен быть землянином. Следующую беседу мне назначили на завтра, поэтому предоставленный сам себе я решил отправится в гости к тетушке Аннэ.
Она жила в лесу на окраине наших земель и была весьма колоритной женщиной. С учётом того, что я скоро разменяю человеческий век, а она старше меня, Аннэ совершенно точно не была человеком. Её дом словно сошел со страниц сказок о Бабе Яге, или Ядвиге в польском варианте. Деревянный сруб у маленького озерца на опушке. Маленький садик с самыми разными травами. Резные наличники на окнах и даже самая настоящая печь, в которой Аннэ до сих пор печёт домашний вкусный хлеб.
Я предупредил, что нагряну в гости после обеда на её неповторимый лесной сбор. Не желая нарушать тишину леса рёвом автомобильного двигателя, отправился верхом. Ферзь уже давно требовал выездки. Час скачки немного охладил его пыл. Довольный и немного уставший гнедой ибериец плавно нёс меня в место, где я впервые познал искреннюю заботу.