— С ним всегда так, — жаловался Бабура, — по трезвянке не найти другого человека, который настоль был бы влюблен в море, а как выпьет — проклясть готов. В каждую шлюху готов вцепиться, лишь бы не плыть.
Судя по хмурым физиономиям моряков, Рогги был не одинок в своих чувствах. Никто не горел желанием возвращаться на опостылевший за долгие дни плаванья корабль, никто кроме одного единственного человека. И этим человеком был я. У меня буквально в пятках свербело, настолько хотелось пройтись по палубе. Увидеть дверь, ведущую в заветную каюту и вновь почувствовать близость к цели.
Сердце защемило, стоило лишь увидеть знакомый силуэт парусника — голые мачты на фоне синего неба. Мы наблюдали, как спускались шлюпки, как споро работали веслами матросы, пеня воду и поднимая вверх брызги.
— Не понял… что за дьявольщина? — первым почуял неладное матрос по прозвищу Зычник. Он и вправду был похож на весеннюю пташку, такой же носатый и взъерошенный. А еще обладал крайне острым зрением, потому и работал сменщиком Яруша в вороньем гнезде.
Следом заволновались остальные: забубнили на разные лады, наполняя воздух запахом перегара и чеснока. Я долго вглядывался в силуэты людей, находящихся в шлюпке, но так и не смог понять причину переполоха, пока Бабура не выдохнул обреченно:
— Капитан…
Капитан Гарделли без веской причины каюту не покидал. Он даже на берег сходил лишь раз, вынужденный по долгу службы решать бюрократические вопросы. Все давно привыкли к отсутствию главного и вдруг тот объявился. Плывет, возвышаясь гальюнной фигурой на носу шлюпки. Опершись на выставленную вперед ногу, и зорко вглядываясь в лица столпившихся на пирсе матросов. Может обойдется? Может бумаги в порту подписать забыл, или проволочку с товаром уладить? Да мало ли какие заботы могли возникнуть у капитана на берегу… Не обошлось.
Вода продолжала стекать по задранным вверх веслам, а капитан уже расхаживал по дощатому настилу.
— Где Жедяй? — накинулся он на первого подвернувшегося под руку матроса. Глаза грозно сверкали, некогда аккуратная борода встопорщилась, что шерсть на загривке Фартового. Понятно, что допрашиваемый растерялся. Похмельное утро не отпускало, а тут капитан пальцем в грудь тычет, чего-то требует.
— Где Жедяй, спрашиваю?! — заорал Гарделли на второго, выпучившего глаза то ли от страха, то ли от какого другого напряжения.
— Я это… когда мы, значицца, сидели… А я им говорю, зачем пошли — не ходите… А они, значицца, пошли.
Капитан на подобное безобразие лишь рукой махнул. Прошелся по пирсу и замер напротив массивной фигуры Бабуры.
— Ты! Докладывай, кто отсутствует.
Если Бабура и нервничал, то никоим образом этого не показал. Наоборот, вытянулся по струнке, словно заправский солдат перед строевым знаменем, и четко с расстановкой озвучил имена отсутствующих. Обычное дело — после каждой увольнительной пропадало несколько матросов, подгулявших и потому задержавшихся на берегу. Проштрафившихся наказывали собачьей вахтой и звонкой монетой, а особо ретивым Боцман читал лекции на тему, почему важно соблюдать морской устав. Обычное дело, только не в этот раз.
— Барон был с вами?
— Да, его светлость в таверне сидел, изволил пивом угощал.
— И?
— И ушел.
— Куда ушел, с кем?! — вдруг рявкнул капитан. Да так ловко у него это вышло, что даже чайки умолкли на берегу. — Отвечай, шантру тебя задери.
Напускная бравада мигом слетела с лица здоровяка. Захлопав глазами, Бабура выдал расстерянное:
— Его светлость с Жедяем ушел… вроде бы.
— Так вроде бы или ушел?
С Бабурой приключился ступор — оно и понятно, поди упомни всех в хмельной пирушке, когда куча народа шныряла туда-сюда, а ты усы мочишь в ржаном пиве.
— Песье племя, — зло выругался капитан, и тут же обратился к стоявшему за спиной боцману. — Всех доставить на борт, обыскать и допросить. О подозрительном доложишь мне лично.
Обыскать… От сказанного неприятно засосало под ложечкой. Хорошо, хватило ума прикопать украденное, в том числе побрякушки барона, в глухом закоулке, но вот грамота. Какая нечистая дернула её с собой прихватить, спрятав за пазухой. Нахрена она сдалась на корабле? Уж лучше бы монеты золотые с собой взял, все меньше подозрения было, чем от документов, удостоверяющих личность его светлости.