— Тогда продолжим… Барон Алекс Дудиков, это имя тебе о чем-нибудь о говорит.
— Его здесь каждая соба… каждый знает. Добрый господин, в таверне пивом угощал. Но только на судно он не вернулся, видать загулял на островах Святой Мади.
— Когда впервые с ним встретился.
— Так на борту… Его светлость от скуки любили гулять.
— Приятельствовал с бароном, вел беседы?
— Нет.
— Может быть в кости играли или пили вместе.
— Так я же говорю, его светлость проставился. Когда четвертого дня отпустили на берег, мы с ним за одним столом сидели в таверне… название не вспомню. Ну да в южной части города, ближе к порту будет.
Тень татуированного колыхнулась и я счел за лучшее заткнуться, памятуя об угрозе.
— Ты убил барона?
«Откуда они знают, что барона убили? Неужели тело нашли? Или не нашли, а просто пугают?», — мысли стаей перепуганных воробьев пронеслись в голове. Вот только думать было некогда, потому округлив глаза от испуга, я залепетал:
— Нет, что вы, я не душегуб какой. Поклясться готов, на чем скажете. Чужое брал, было дело, но чтобы жизнь человеческую…
— Кто убил барона, видел?
— Н-нет.
— Может быть слышал?
— Нет.
— Труп его светлости обыскивал?
На понт берет… Они не могут знать, они не видели. Тому нет никаких свидетельств.
— Ничего не знаю, сударь. Мы в ту ночь в таверне гуляли, у кого хотите, спросите.
— Значит по хорошему не хочешь?
— О чем вы, я не…
Язык прилип к небу, превратившись в кусок вяленого мяса. Прямо передо мною на столешнице лежала грамотка, та самая, снятая с тела покойного барона и спрятанная в нужнике.
— Узнаешь… По глазам вижу, что узнаешь, — сидящий напротив церковник расплылся в довольной улыбке. — А теперь рассказывай, Сига из Ровенска, как обстояли дела.
Глава 4. Окунь и медведь
Вранье — обычное дело для человека. И не важно, матрона ты степенная, солидный купец, или шкет с переулка. Обманывать и врать умел каждый: учился сей нехитрой науки с малолетства и пользовался ею по сто раз на дню, порою даже не задумываясь.
«Какие ваши годы», — говорит молодая жена свекрови. А про себя думает: когда же ты сдохнешь, карга старая. Давно на свечи заупокойные дышишь, а все с советами своими лезешь.
Или, к примеру, разговорились отцы почтенных семейств:
«Как ваш отпрыск поживает? Неужели приказчиком трудится у купца Сичкина? Какое счастье, как я рад за вас», — и радостно жмет руку, а у самого кошки на душе скребутся, потому как родной сын оболтус, который год сидит на шее.
То ложь пустая — житейская, а бывает такая, что отбитых почек может стоить или того хуже — головы. И здесь лучше не играть, не пытаться мухлевать, в надежде вытащить козырь. Особенно когда напротив сидит длань руки божьей, пес из псов, чьей основной задачей было карать. Жизнь у меня одна, потому и рассказал все без утайки: про подслушанный разговор барона с Ярушем, про случайную встречу в таверне. Про то, как следил за его светлостью и еще тремя матросами, плутая по ночным улицам города и про то, как обнаружил мертвые тела. Рассказал и про украденные ценности, что прикопал на пустыре.
Пускай лучше за воровство судят, чем за убийство. Душегубов сразу на виселицу отправляют, а я помаюсь на каменоломне годика три и освобожусь.
Дознаватель, назвавшийся братом Серафимом, слушал мой рассказ не перебивая. Лишь в одном месте потребовал уточнить:
— Опиши раны убитых.
— Раны странные, такие специально не сделаешь. Края ровные и круглые, а сами отверстия толщиной с мизинец или того меньше.
— Может от рапиры?
— Может и от рапиры, только где же это видано, чтобы тонким клинком черепушку пробить? У барона дырка аккурат по центру лба шла, где кость самая толстая.
Брат Серафим кивнул: то ли со своим мыслями, то ли соглашаясь со мной. В отличии от прошлого дознавателя он ничего не записывал, лишь постукивал пальцами по столу.
Когда история подошла к концу, я умолк, вытирая вспотевшие ладони о штаны. Только бы не вздернули, только бы не вздернули… Неужели так и не увижу Новый Свет? Правы были старшаки, когда говорили о проклятии Печати. Даже думать о ней не смей, если только не хочешь несчастье накликать. Дурак ты, Сига с Кирпичного, как есть дурак, замечтавшийся о несметных богатствах.
— Я понимаю, почему ты перстни с барона снял, — наконец произнес брат Серафим, — а бумаги-то зачем стащил?
Глупцом был, вот и стащил. Хрен бы меня вычислили, если бы не они. Только кто же знал, что чернецы мастаки по отхожим местам лазить.